Все или ничего.

Все или ничего.

В качестве пролога – чтобы лучше понять эту историю – следует пояснить одну вещь. 

Когда семнадцатилетний Джастин Тэйлор встретил тридцатилетнего Брайана Кинни… простите, двадцатидевятилетнего Брайана Кинни, то он ожидал получить… всё. Розы, завтрак в постель, рассветы на Ибице, сонеты Байрона и «пока смерть не разлучит нас». Он ожидал получить… ВСЁ.  

Его предупреждали. Его предостерегали. Ему пытались вправить мозги. По поводу Любви. Ухаживаний. Компромисса. Верности. Ему говорили: «Брайан не сможет тебе дать ничего этого». Но глухой, слепой и упёртый, как осёл, он продолжал ждать. Всего. 

О Джастине Тэйлоре следует сказать одну вещь: если он что-то вобьет себе в голову, этого уже не выбить оттуда ни бейсбольной битой, ни каким-либо другим изощрённым способом.    Так как если  Джастин Тэйлор чего-то хочет, то это сравнимо с неотвратимостью стихийного бедствия. И когда он говорит «всё», он имеет в виду «всё». 

Проблема в том, что когда Брайан говорит «ничего», он и имеет в виду «ничего». 

«Я видел лицо Бога. И имя ему Брайан Кинни».

Теодор. Когда Тэд впервые попал в «Вавилон», он не был знаком с Брайаном, но уже знал Майкла и знал, что Майкл только и делает, что вздыхает по Брайану - «так меня и не трахнувшему» - Кинни. В то время он ближе всего был знаком с Эмметом. И Эммет, благослови его Господь, уже обо всём его предупредил. Он сказал: «Для безумного Питтсбурга, милый, Брайан – как нефть для Саудовской Аравии: всем хочется, но только избранному кругу позволено отсосать немного». Тэд тогда спросил: «А Майкл?», стараясь не обращать внимания на зашедшееся в пляске святого Витта сердце (как и всегда, когда он говорил о нём). «Майкл, - пояснил Эммет, - хочет построить нефтяную вышку и монополизировать скважину». И добавил: «но у него ничего не выйдет, потому как Брайану нравится держать его разогретым, но не давать кончить». Нет нужды говорить, что Тэду Брайан не понравился с первого взгляда. По правде говоря, он его просто возненавидел. Но первым чувством, которое тот у него вызвал, была зависть. Он решил, что Брайан должен быть высоким, смазливым и мускулистым. То есть обладать всем тем, чего не хватало Тэду, и всем тем, что - по идее - должно было привлекать Майкла. Также он предположил, что Майкл, пожалуй, достаточно умён, чтобы превыше всего перечисленного ценить другие человеческие качества. Как щедрость, чувственность, талант. Он подумал, что если бы этот самый Брайан был недоступен, а в жизни Майкла появился бы кто-нибудь, кто бы доступен был, то… и тут он всецело предавался мечтаниям. Но все мечты рассыпались в прах, стоило появиться Ему. Майклу даже не нужно было говорить: «А это Брайан». Не было необходимости, чтобы Эммет их представлял друг другу. Не было необходимости, потому как Тэд понял, что это Он, стоило ему появиться из тёмной комнаты «Вавилона» и направиться к ним. Он пересёк танцпол, ни с кем не столкнувшись, тела сами расступались перед ним, открывая проход для него и только для него. «Вавилон» разверзся. Брайан ступал как Моисей по дну Красного моря, и в этот самый момент Тэд понял, что никогда не сможет с ним соперничать и уж - тем более - выиграть. Что ему нечего здесь ловить, ведь если Майкл тянется к такому, то нет надежды, что он захочет довольствоваться меньшим. Тэдом. Брайан не был высок. Брайан возвышался над залитым пульсирующими всполохами голубых огней танцполом ровно НА-столько, НА-сколько хотел того сам. Если бы Брайан взял на себя труд, он мог бы сойти за двухметрового великана. Но зачем? Он был одет в кожаные штаны и безрукавку – и не было нужды казаться выше хоть на дюйм. Всё равно рядом с ним все остальные смотрелись карликами. Не был он и мускулистым. Брайан был пропорционально сложен, буквально математически выверен, и голову его не венчал лавровый венок, воспевающий олимпийский триумф, по одной лишь причине: его это не интересовало. Он и так чувствовал себя победителем. Смазливым он тоже не был. Просто-напросто Брайан Кинни оказался самым красивым, самым ослепительным мужчиной, которого только видел в своей жизни Тэд. Распахнутая на груди безрукавка, слегка вспотевший и возбуждённый. А ещё на нем были солнечные очки, вот прямо посреди этой грёбаной дискотеки он нацепил на нос солнечные очки! Ухмыльнувшись аки дъявол-искуситель, одной рукой он привлёк к себе Майкла и сказал на ухо: «Ты припозднился, Майки» и передал таблетку экстази через долгий и смертоносный поцелуй, от которого у Майкла, должно быть, потемнело в глазах, а у Тэда, к его огромному неудовольствию, тут же встал. Когда этот дурманящий поцелуй был завершён, Брайан чуть отстранился, окинул Майкла взглядом с ног до головы и сказал, что он выглядит обалденно. Обалденно, Майки! Затем склонил голову набок, состроил самую пренебрежительную гримасу, какую Тэд только видел, и, не глядя на него, поинтересовался у Эммета: «У нас в офисе новая девочка?» «Брайан, это мой друг Тэд» Из всех самых дурацких поступков, которые только можно представить, Тэд выбрал самый идиотский. Он протянул руку – боги, он действительно протянул руку – и представился: «Тэд Шмидт», тем самым поставив на себе клеймо неудачника и закомплексованного придурка, давая Брайану шанс проигнорировать рукопожатие. Слегка приподнятая бровь: «Дай угадаю. Страховой агент?» Он всё ещё обнимал Майкла. Метил свою территорию. «Это моё! - говорила эта рука. Всё это только моё». У Тэда – будь он проклят – дрогнул голос. «Бухгалтер», - признался он. И буквально кожей почувствовал, что хуже и быть не может. Бухгалтер. Ниже падать просто некуда. В мире Брайана Кинни, где он - божество с Олимпа, Тэд проводит дни напролёт в окружении цифр, калькулятора и программы Excel. Просто стыд и срам. «Мои самые искренние соболезнования, Теодор». Тэда и раньше оскорбляли, но это /Теодор/  стало самым острым гвоздём в крышке его гроба. Оно загнало его сразу на десяток футов под землю, его поглотили толща земли, а также собственная – легендарная – неуверенность в себе. Брайан потащил Майкла в самый эпицентр беснующейся под ритмичную музыку толпы, тела вновь расступились, чтобы освободить для них место. Тэд смотрел как они танцуют обнявшись, как улыбаются друг другу – так, словно вокруг нет больше никого. Молодые, счастливые, отмеченные печатью бессмертия. «Не обращай внимания, - сказал ему тогда Эммет. Я же тебе говорил, что он придурок». «Пустяки, - соврал Тэд. Ничего особенного. Это я не представляю из себя ничего особенного, - подумал он. По сравнению с ним, я просто ничто». Той самой ночью он спрятал свои чувства к Майклу в самый дальний уголок подсознания. В мире, где повсеместно царит Брайан Кинни, у него нет ни малейшего шанса превзойти его хоть в чём-то. Он смотрел как они танцуют. Парят. Футах в четырёх над землёй. Недосягаемые. «Вавилон» был их территорией. Никто и ничто не могло изменить этого. Никогда.

Джастин. С высоты сцены все лица сливаются в одно. Все фигуры сливаются в одну. Джастин танцует для бесформенной массы. Он извивается у шеста в позаимствованном у кого-то сомбреро, трусах, которые ему купила мать, и со жгучим желанием доказать Брайану Кинни, что тот ему не нужен, что он не собирается его дожидаться и терять время, стараясь приручить. Потому что он сам - Джастин Тэйлор - никому не позволит приручить себя. Толпа рукоплещет, его подхватывают на руки, омывают волнами обожания. Этой ночью его коронуют, он станет королем «Вавилона» и все те мужчины, что выстраивались в очередь, чтобы пасть в руки Брайана Великого, теперь выстраиваются в очередь к нему. В тёмной комнате он находит применение своей короне и трахает чью-то безымянную задницу. И если он о чём-то и думает пока трахается, то лишь об обретённой власти. Не о Брайане, который остался в одиночестве стоять у барной стойки, хмуром и без пары. Не о нём, не о том, как они могли бы вместе отпраздновать его победу, не будь Брайан таким невыносимым. Об этом он вообще не думает. Почти не думает. Ну, может быть, немного. Совсем немного. Когда всё заканчивается, когда он возвращается домой и старается уснуть, ворочаясь в кровати Майки, окруженный со всех сторон фотографиями хозяина комнаты и Брайана, не думать о Кинни становится всё сложнее и сложнее. Комната наполнена Брайаном. Напоминающие о школьных годах безделушки, ежегодники, которые он зачитал до дыр, пытаясь разгадать таящиеся там секреты, надеясь, что они помогут пробиться сквозь воздвигнутую Брайаном стену. Он кладёт картонную корону на прикроватный столик - и прошедшая ночь переходит в разряд далёких воспоминаний. Всё кажется таким нереальным, будто бы и не было ничего вовсе. Его мимолётный триумф, тот парень, который хотел встретиться ещё раз, и чьего имени он не запомнил. Всё стирается, будто вслед за растворяющимся в крови алкоголем утекают все воспоминания. Некоторое время спустя, единственным, что останется реальным, будет взгляд Брайана, которым тот его одаривает, когда Джастин уходит с другим. Что в нём было? Боль? Именно. Брайан кажется реальным. Даже когда его нет, он есть. Трахаясь в задней комнате, Джастин мог бы поклясться, что там был и он. За спиной. Смотрел. Мазохистки смаковал своё поражение. Даже не видев, Джастин готов был поклясться, что он был там, что той магнетической силой, которую он ощущал, были волны ревности. Эта мысль всё крутится и крутится у него в голове. Он фантазирует, он думает о том, сумел ли на этот раз победить Брайана, потому что ему ужасно хочется, чтобы тот признался: «я хочу тебя так же сильно, как ты меня». Он засыпает, а мысли бродят у него в голове, и когда следующим утром он видит в столовой спрятавшегося за газетой Брайана, мечты становятся явью. Потому что вот она - собственной персоной - ревность. Брайан даже не может скрыть этого. Он ревнует. К его короне. К его триумфу. Он испытывает то, что столько раз испытывал Джастин. Страдание. Тэд откровенно наслаждается моментом. И просит подробностей Великого Поражения. «И, пожалуйста, - прибавляет, - побольше деталей». Он хочет деталей? Что ж, Джастин даёт их ему. Брайан слушает. «Он хотел, чтобы я его трахнул, не снимая короны. Он захотел встретиться ещё». Видно, что Брайан не просто ревнует, ревность гложет, съедает его, и он спрашивает: «И что ты ему ответил?» Вот он - великий момент. На ум приходят тысячи вариантов, которые позволят ему помучить Брайана и навести лоск на собственную победу. «Что он может увидеть меня, когда захочет. Что мы ещё встретимся в клубе. Что он может мне позвонить». Но ничего этого он не говорит. Он ослабляет защиту и произносит, понизив голос: «Я сказал ему, что он сможет увидеть меня во сне».

У «Вавилона» уже есть король. И Джастин не хочет его свергать. Ему нравится видеть его на троне. Чуть позже Джастин выходит, повязав фартук, к контейнерам, чтобы выбросить мусор. Рядом с задней дверью стоит и курит Брайан. Избегая встречаться взглядом, он как можно небрежнее интересуется: «У тебя сегодня двойная смена?» И выпускает облачко дыма, когда Джастин отвечает: «Нет. Я сегодня освобожусь пораньше». Брайан бросает сигарету. Делает пару шагов по направлению к мусорным бачкам. Цепляет пальцем фартук как раз напротив ширинки и, без особых усилий, наплевав на закон всемирного тяготения, притягивает к себе Джастина, чтобы укусить его за губу, всосать язык, обжечь рот поцелуем, в котором нет места ни компромиссу, ни - тем более - капитуляции. Шепчет: «Жду тебя к семи», и Джастину хочется поведать Брайану, что единственные поцелуи, заставляющие его сердце биться так, что больно в груди, это его поцелуи. «В полвосьмого», - говорит он. Брайан двадцатичетирёхчасовой давности, Брайан до конкурса сказал бы «в полвосьмого меня уже не будет». Но Брайан знает, что ситуация поменялась, что ось мироздания сдвинулась. «Ну-ну, посмотрим, сможешь ли ты выдержать лишние полчаса, зная, что я тебя жду дома, чтобы заниматься сексом всю ночь напролёт. Посмотрим-посмотрим. Джастин нажимает кнопку звонка в четверть восьмого. Может игра и начинает идти по его правилам, но перегибать палку всё же не стоит. 

ГЛАВА 2

Семья или правдивая история о тунце со спагетти / спагетти с тунцом

«Я жил с матерью. Это даже хуже  чем появиться на свет» (Brian 3x14)

Дэбби.

К пятнадцатилетним подросткам было бы неплохо прилагать инструкцию. А ещё кнопку, с помощью которой их можно было бы выключить, когда их закидоны становятся уж совсем невыносимыми. У Дэбби такой кнопки не было и - что хуже всего - даже если бы такая кнопка и существовала, то она вряд ли бы ею пользовалась. Или и того хуже: она бы её использовала. Майкл умолкал на полуслове и неподвижно замирал, а уже три секунды спустя она бы уже так по нему скучала, что включала бы обратно, чтобы он опять мог носиться вокруг и разглагольствовать о супергероях из комиксов. Потому что пятнадцатилетний Майкл только и делает, что болтает о супергероях из комиксов. Пока не переходит на разговоры о Брайане Кинни. Этот новый мальчик из школы. Этот такой клёвый мальчик из школы. Этот такой красивый мальчик из школы. Дэбби моет посуду. Брайан то, Брайан это… и тут на неё снисходит озарение. Кроме кнопки, заставляющей подростка замолчать, в природе не существует и машина времени, чтобы вернуть своего малыша, когда понимаешь, что он уже не твой малыш. «У этого Брайана есть семья?» Тарелки, вилки, кастрюли и сковородки. Дэбби слушает взволнованные объяснения сына и чувствует, как время утекает сквозь пальцы. Следующие недели и месяцы будут полны Брайана, который сделал это и сказал то. Когда в комнате запахнет марихуаной, это будет Брайан. Когда Майкл начнёт каждый день приходить поздно, это будет Брайан. Когда начнутся проблемы с учёбой, «дело будет в том, что Брайан…». Мать – это множество ролей, и ни одна из них не является ролью глупой и недальновидной курицы. И Дэбби прекрасно известно, что предостережения насчёт Брайана и нравоучения на тему «сделай уроки» и «домой чтобы был к десяти» ни к чему не приведут. Установи какое-нибудь правило – и твой пятнадцатилетний сын в лепёшку разобьётся лишь бы его нарушить. Построй забор - и он вырастет, чтобы перелезть через него. Посади его в клетку - и он задохнётся, застряв между прутьев, стараясь выбраться. «Я жду вас на ужин к шести». «Нас?» «Я что, по-китайски говорю, Майкл? Последние две недели ты ужинал с Брайаном не дома, и мне уже осточертело выбрасывать излишки еды. Так что жду вас в шесть». Интуиция матери-итальянки, которую ни на что не променяешь, в тот самый день, в тот самый момент подталкивает Дэбби к этому простому решению. Бороться с Брайаном бесполезно, но, как знать, возможно, поставив лишнюю тарелку на стол, она скорее добьется своего. В первый раз, когда она видит его в драных джинсах, со спадающей на глаза челкой и торчащей из кармана пачкой сигарет, в голове проносится «дерьмо», а губы сами произносят: «Очень рада знакомству, Брайан. В этом доме курят на крыльце». Если он станет членом этой семьи, то лучше сразу начать прививать ему манеры. Она удостоверяется, что у cына всегда при себе презервативы, она атакует его разговорами о сексе до тех пор, пока бедный парень не начинает молить о пощаде, а под конец она даёт ему совет, который, в этом она уверена, тот пропускает мимо ушей. «Такие парни как Брайан приходят, но никогда не остаются». Но она ошиблась. Брайан остался. Спустя четыре месяца после их знакомства Дэбби узнаёт причину. Брайан курит на крыльце вместе с Майклом, который судорожно прячет сигарету, едва завидев тень матери. Дэбби удаётся подслушать начало разговора. Её сын спрашивает: «Ну и какой твой любимый предмет?», а Брайан склоняется над ним и довольно недвусмысленно обнимает: «Моему любимому предмету в школе не учат, Майки». Майкл чуть смущённо смеётся, а Дэбби кричит из-за двери: «Майкл, тебя к телефону». На протяжении следующих нескольких лет она привыкнет прерывать такие вот моменты. А вот кто так просто не свыкнется с тем, что вся его связь с Брайаном будет походить на прерванный половой акт, так это Майкл. Когда сын топает в дом, чтобы ответить на звонок, Дэбби выходит на крыльцо. Парень стоит и курит, высоченный как башня; в хмуром взгляде читается недоверие и настороженность. «Знаешь что, сынок? О некоторых вещах Майклу стоит несколько раз проорать ухо, чтобы он понял». Брайан слушает, ещё не понимая, к чему она ведет. На его лице появляется заученное выражение, означающее предельную степень скуки. За те четыре месяца, что он вхож в этот дом, он ни разу не сказал Дэбби и слова поперёк, ни разу не повысил голос. Он вообще практически не говорил. Дэб кажется, что его мать совсем на неё не похожа, а потому ребёнок абсолютно не понимает, как с ней – Дэбби -  держаться. Поэтому она пытается предельно ясно расставить все точки над i. «Майкл много от тебя ожидает, Брайан Кинни. И я надеюсь, что не попрошу многого, если попрошу не предлагать ему того, чего не можешь дать». Он стоит и молча курит. Смотрит исподлобья, чёлка свисает на глаза. Не знает, что сказать. Прикидывает, стоит защищаться или нет. Дэбби думает, что на него очень часто орали и почти никогда с ним не разговаривали по душам. «Мы друзья», - наконец произносит Брайан. Видно, это единственное, что пришло ему на ум. Выдыхает сигаретный дым. Ему явно не по себе от этой ситуации. Ему не хочется, чтобы это было видно, но это слишком заметно. Возможно, со временем он научится лучше скрывать свои эмоции. А вот сейчас, в этот самый момент он пытается подражать Брандо, но в его светло-зелёных глазах можно читать, как в открытой книге. По крайней мере, для матери-итальянки это не составляет особого труда. Дэбби ясно дает ему понять, каковы порядки в доме Новотны. «Очень хорошо, Брайан. В таком случае я надеюсь, ты будешь ему хорошим другом. Что я под этим подразумеваю? Ты будешь вызывать такси, вместо того, чтобы садиться пьяным за руль, ты не будешь заниматься сексом без презерватива и ты проследишь за тем, что мой сын спит необходимое для того, чтобы не вылететь из школы, количество часов. Всё ясно?» Брайан молчит и быстро затягивается, и Дэбби что-то видит… Она видит брешь, приоткрывшуюся в его скорлупе. Проблеск уважения во взгляде. А потом он вновь нацепляет личину Джеймса Дина, подсмотренную в каком-то фильме. «ОK. Идёт. Блин», - бормочет он. «Ещё я хочу, чтобы ты, по крайней мере, раз в неделю приходил к нам ужинать. Пятница мне подходит, посмотрим, сможешь ли ты набрать пару килограммов. Обычно по пятницам я готовлю спагетти с тунцом. Согласен?» Дэб не очень хорошо изучила Брайана, но интуиция подсказывает ей, что на этом свете мало что способно его шокировать, и то выражение, что она видит сейчас на его лице, есть выражение бесконечного изумления, смешанного с негодованием. Это большая редкость. Причем редкость ценная. Его передёргивает, лицо кривится, но в итоге он кивает. «Да какая разница. Идёт. Макароны или что там у вас». «Спагетти с тунцом. Если ты остаёшься ночевать, то мне нужен твой домашний телефон, чтобы я могла позвонить твоим родителям, если с тобой приключится алкогольное отравление или ещё что. Хотя я надеюсь, что с тобой ничего такого не приключится. Ты умный мальчик, и будет жаль, если ты умрёшь до того, как придёт время поступать в университет». Она уже собирается уходить, когда Брайан делает шаг вперёд, стискивает в кулаке докуренную практически до фильтра сигарету и весь как-то подбирается. «Думаешь, моих предков колышет, сплю я дома или где-то ещё? Да пусть даже на этой грёбаной улице?» Этот всплеск гнева, такой внезапный и такой честный - на какую-то долю секунды Дэбби охватывает паника. Как если бы на её глазах котёнок превратился в тигра, готового оскальпировать её одним ударом лапы. Но в следующее мгновение злость улетучивается, как воздух из проколотого шарика, и Брайан снова прячется за брутальной невозмутимостью и пофигизмом. Он бурчит: «Так уж и быть», и Дэбби испытывает острый приступ иррациональной нежности. «Ты никогда не будешь спать на улице. Ты будешь спать в доме. В этом доме. И попридержи-ка язычок, парень. Я, может, и итальянка, но прежде всего я – мать». На дворе январь. В Питтсбурге собачий холод. Зубы Дэбби выбивают замысловатую дробь, и Брайан улыбается в первый раз за всё то время, что она его знает. Всего одно мгновение – и он снова цедит сквозь зубы «блин», как будто не верит своим ушам, и это самая странная ночь в его жизни. Возможно, так оно и есть. Ночь компромиссов и пробуждения некой привязанности. Похоже, он не очень привык к такого рода вещам, бедняга. Спустя полчаса он сидит за столом и уплетает ужин. Манжеты рубашки расстёгнуты. В отличие от Майкла - Дэбби сразу замечает отметины на предплечьях. Всё становится на свои места, её худшие опасения подтверждаются, сердце сжимается в груди. Ей очень не хочется спрашивать, но не сделать этого она не может. «Что это?» Брайан тотчас прячет руки под стол. Майкл забывает про макароны и ждёт ответа, который не удовлетворяет никого из присутствующих. «Ничего». Разговор окончен, Дэб больше никогда к нему не возвращается. Время от времени она сталкивается в супермаркете с Джоан Кинни. Частенько видит, как та идёт на мессу. Иногда они разговаривают. Она никогда не могла её понять. Ей кажется странным, что встречаются матери, которые по воскресеньям молятся Богу, а по вторникам и пятницам дают волю своим демонам. Очень часто, когда Брайан ведёт себя как распоследний распиздяй и ветрогон, у Дэбби возникает отчётливое желание вбить ему в башку всю мерзость его поведения. Хочется залезть к нему в голову, сбросить всю ненужную шелуху и заставить понять, что на образе «плохого мальчика» он далеко не уедет. А порой как, например, в тот день, когда он закончил школу с самыми высокими баллами по шести предметам, её неудержимо тянет чмокнуть его в щёку, как Майки. Но Брайан не любит все эти «телячьи нежности». Он избегает их как самого смертоносного яда, а у Дэбби не хватает слов, чтобы объяснить ему: нет ничего плохого в том, чтобы позволить любить себя. Как-то под конец учебного года они с Майклом не пришли в субботу домой ночевать, заявившись лишь в воскресенье под утро, в половине восьмого. Дэбби устроила им разнос на кухне за то, что они даже не удосужились позвонить. «Я все больницы обзвонила! – кричала она. И не обзвонила все полицейские участки лишь потому, что одному Богу известно, чем вы там занимались, а я не хотела, чтобы вы загремели в комиссариат. Уроды!!!» Дэбби буквально силком усаживает их завтракать, и хотя они не голодны -  оба едят и помалкивают. Майкл бормочет оправдания, а Дэбби вдруг удается сказать то, что раньше не получалось. «Вот что за хрень, - ворчит она, моя тарелки, - родить сына, а в итоге нянчиться с двумя». Когда Майки поднимается к себе, Дэб открывает Брайану дверь и, пряча озабоченность за сердитым тоном, отправляет его домой. Тихо-тихо себе под нос - так, что и не слышно почти - Брайан говорит: «Мне очень жаль». Он хочет засунуть руки в карманы, но никак не может нащупать их. Он кажется выше, чем обычно, по подростковому неуклюжий, всё ещё неуютно чувствующий себя в собственном теле. «Спасибо, что не позвонили домой», - добавляет Брайан. «Здесь твой дом, сынок. Чтобы это было в последний раз, Кинни». Она прекрасно понимает, что это был далеко не последний раз. Она смотрит, как Брайан спускается с крыльца, зажигая на ходу сигарету. Сегодня воскресенье и в час начнётся месса. В церкви Джоан Кинни молится о милости Господа нашего всемогущего. Дома Дэбби Новотны молится за Майкла, за Брайана, за всех своих детей.

Джастин.

По шуму грузового лифта Джастин понимает, что мать Брайана ушла. А вот чего он не понимает, так это что ему теперь сказать. Потому что из всех возможных сценариев знакомства с родителями на их долю выпал самый сюрреалистичный. Блядь! Мать Брайана обнаружила, что её сын гей, застав его с восемнадцатилетним парнем, который голым вылезал из его постели, интересуясь, как скоро они заберутся туда снова. Единственным позитивным моментом во всей этой истории было то, что Джастин спросил: «Брайан, ты вернёшься в кровать?», а ведь вполне мог ляпнуть что-нибудь вроде «Брайан, у меня задница болит. Как ты смотришь на то, чтобы пятый раз оставить на завтра? Или эффект виагры ещё не прошёл?». Всегда может быть хуже. Можешь оставить при себе «у тебя милая мама». Брайан заходит в дом, захлопнув дверь. На его лице ни тени эмоций. Ничего. Но за этим «ничего» Джастин уже научился видеть бушующий океан гнева. Гнева, которого достаточно, чтобы весь мир взлетел на воздух. Он босиком проходит в кухонную зону. Лезет в холодильник за водой. Лицо окаменело от ненависти. Что её единственный сын – грешник и содомит, и потому мы никогда не воссоединимся в царстве господнем, чтобы целую вечность резвиться на Елисейских Полях? Он откупоривает бутылку и опустошает одним глотком. «Это не её ума дело, с кем я трахаюсь». Бросает её в мойку. Если бы ему действительно было всё равно, что о нём думает мать, он бы не швырнул её с такой силой, что пластиковая бутылка перевернулась несколько раз. Клинк, клонк, кланк. Брайан тяжело дышит. Иногда даже брайановский стоицизм даёт трещины, но, как подозревает Джастин, они все равно настолько малы, что ни у кого нет шансов пробиться внутрь. Он уже видел Брайана таким. Непроницаемым. И одновременно стремящимся выплеснуть на кого-нибудь свою злость. Он понимает, что сейчас как раз самое время убраться подобру-поздорову, и начинает собирать одежду. Он уже сто лет не видел Дафни. Можно было бы договориться о встрече. Поужинать вместе или ещё что-нибудь. «Что это ты делаешь?» На какую-то секунду раздражённый рык Брайана пугает его, и слова «я уже сам ухожу, можешь не утруждаться, выставляя меня за дверь» готовы сорваться с языка. Потом он поднимает глаза, смотрит на Брайана и на одну миллисекунду видит его. Едва уловимое мгновение, которое тут же исчезает, не оставив и следа. Выкристаллизовавшийся миг, мгновение, когда нет никаких границ, что-то, что невозможно удержать, что ускользает сквозь пальцы, что-то противящееся его воле. Уязвимое, смущённое, оно извивается, стараясь вырваться, оно загнанно в угол, нуждается в близости, любви. Джастин видит всё это. Выразительные зелёные глаза, сейчас всё это исчезнет, но пока он видит. За брайановским «Это не её ума дело, с кем я трахаюсь»  Джастин слышит: «Моя мать не любит меня». Отчаянный плач пятилетнего Брайана. Это видение ошеломляет его, наполняет ужасом. Он чувствует, как оно пускает корни, те прорастают сквозь пол, уходят вглубь, к самому ядру земли. Он не знает что сказать. И говорит первое, что пришло на ум: «Я искал трусы». Время замирает. Он старается запомнить этот момент, словно сфотографировать. Его пугает яркость видения, но самое важное - он обещает себе хранить всё подсмотренное в секрете. Я не причиню тебе вреда, Брайан. «Я думал, мы ещё не закончили». Всё прошло и стало, как прежде. Брайан насмешливо вскидывает бровь. «Тебе ещё хочется?» «Что за тупой вопрос, Тэйлор». Он всегда умеет его рассмешить. Джастин вяло протестует. Не слишком убедительно старается проявить твёрдость и настоять на своём. «У меня задница болит». Брайан подходит к нему, спускает брюки, целует в шею, шепчет на ухо: «Я могу вылизывать её, пока всё не пройдёт», и десять минут спустя Джастин уже лежит на кровати лицом вниз и старается потереться о простыни, чтобы получить хоть какое-то облегчение. Он умоляет его: «брайанбрайанбрайан». Съеденный заживо, укушенный, вылизанный, зацелованный Джастин чувствует, что вот-вот кончит. Он приподнимает зад для Него, раздвигает ягодицы для Него, произносит: «Брайан, прошу, войди в меня» только для Него. «Привет, мама». «Привет, солнышко. Что-то случилось?» Когда они закончили, Брайан отправился в душ, а Джастин воспользовался моментом, чтобы позвонить матери. Такой вот внезапный порыв. «А почему что-то должно было случиться?» «Потому что ты никогда не звонишь мне, Джастин». Он заверяет её, что ничего не произошло. «Сын что просто не может позвонить матери?» «Я тебе напомню об этом, когда ты опять исчезнешь на месяц». Они говорят о пустяках, и Джастин прощается, только когда слышит второй звонок на линии. Неподражаемый голос Дэбби пролаял ему несколько сообщений для Брайана, и когда он вешает трубку, то слышит, что вода в душе перестала шуметь. Брайан ничего не спрашивает, но Джастин всё равно пускается в объяснения. «Это была моя мама, - говорит он. Она интересовалась, как у тебя дела». Это враньё, и Брайан, возможно, догадывается об этом. «Дай угадаю. Она сказала, чтобы ты делал уроки, хорошо питался, не мёрз, звонил ей почаще и развлекался подобающим твоему возрасту образом». Вот те на! «Ты всё повторил практически слово в слово. Может, это потому, что вы оба… - он тщательно взвешивает слово, которое собирается произнести, - …старые?» Брайан недовольно рычит, угрожает всеми мыслимыми и немыслимыми карами и проводит всю ночь за компьютером, работая, вооружившись бутылкой виски и блоком сигарет. Перед сном Джастин вспоминает о звонке Дэбби. Что она ждёт их в пятницу на день рождения Вика и она предупреждает, чтобы Брайан даже и заикаться не смел об этой своей диете «ничего не ем после семи», потому что она приготовила «специально для него» спагетти с тунцом. «А я и не знал, что ты любишь спагетти с тунцом». Не отрывая глаз от монитора, Брайан делает глоток виски. «Я терпеть не могу макароны с тунцом. Я ненавидел их пятнадцать лет назад и ненавижу сейчас». От стакана на столешнице остаётся мокрый след. Джастин хочет спросить, почему кто-то, кто ничтоже сумняшеся выплёвывает в глаза правду любому, какой бы эта правда ни была, не задумываясь ни о дипломатии, ни о хороших манерах, вот уже пятнадцать лет ест то, что ему не нравится. Но он этого не делает, потому что это дела семейные, о которых Брайан никогда не говорит. Возможно, спагетти с тунцом Дэбби – это одно из немногих тончайших проявлений любви и привязанности, которые Брайан готов принять. Всё может быть. 

ГЛАВА 3 ТРИ

[Майка Марлона Брандо] «Сделка есть сделка». (Brian 3x02)

Эммет

Ночь классического кино на TCM* , попкорн и Джейн Келли в качестве партнёрши по танцам. Лучше он просто выдумать не мог. Эммет напевает «Люблю Нью-Йорк в июне» и поднимается, чтобы вскипятить чайник пока идёт реклама. Кружит по комнате с диванной подушкой в обнимку под собственное попурри из хитов Гершвина. Он только что посмотрел «Американца в Париже» и его ожидают «Большая страна», «Великий Побег» и «Трамвай “Желание”». Или, другими словами, его парни отныне и присно и во веки веков, аминь: мистер Грегори Пек, мистер Стив МакКуин и мистер Марлон Брандо в Майке. Не хватает лишь Единственного и Неповторимого, Короля Королей. То бишь, Пола Ньюмана – желательно в голубом халате – чтобы оргия перешла в разряд Тяжкого Греха. Но не следует просить слишком многого, если не хочешь в тридцать лет схлопотать инфаркт. Эммет притопывает, подхватывает чашку с чаем, размышляя, отчего по телевизору крутят столько рекламы эргономичных матрасов и почему в единственную ночь в году, когда телевидение может предложить что-то лучшее, нежели криминальная хроника, после которой возникает желание спрыгнуть с ближайшего моста, Майкл хочет пойти в «Вавилон». Глупый, в сущности, вопрос: в эту, как и во все прочие - прошлые и будущие - ночи, Майкл идет в «Вавилон», потому что этого хочет Брайан. Каждый сам себе выбирает идеального парня. Эммет уже сделал для себя выбор между Грегори Пеком, укрощающим диких мустангов, и объезжающим жеребцов Питтсбурга Брайаном Кинни. К сожалению, Майкл свой выбор тоже сделал. Когда на экране появляются заглавные титры «Трамвая ”Желание”», Эммет усаживается, поджав ноги, на диван и отправляется в путешествие во времени. Он отправляется туда, где на весь Хазлхарст, штат Миссисипи, был всего один кинотеатр. Туда, где он впервые познакомился с киношедеврами той эпохи и такими мужчинами, как Стэнли**. Полчаса хороших диалогов, прекрасной актёрской игры, но тут раздается звонок телефона. Пока на экране царит мужественный и сексуальный Брандо в пропитанной потом майке, из магазина звонит Майкл. Сегодня у них инвентаризация, и он будет позже, бла-бла-бла. «Хорошо, милый». В голосе Майкла звучат истеричные нотки, как и всегда, когда он звонит с работы. «Скажи Брайану, чтобы он меня подождал». «Скажу». Десять минут спустя пять слишком сильных ударов обрушиваются на дверь, и Эммет знает, что это пришёл за Майклом Брайан. Не отрывая глаз от экрана, чтобы не упустить ни единого кадра, Эммет идет открывать. Опершись о косяк, в рубашке от Versace стоит Брайан Кинни, который, естественно, даже не утруждает себя приветствиями. Он кричит нараспев: «Майкииииииии!» и ждёт, когда Майкл прибежит, весело потявкивая и виляя хвостиком. Там Эммет его и оставляет, а сам возвращается на диван, на ходу пересказывая разговор с Майклом. «Он сказал, что сегодня у них инвентаризация. Он сказал «передай Брайану, что я буду позже, но пусть он меня подождёт. Эммет, скажи, чтобы он подождал меня. Эммет, пусть без меня не уходит!». Эммет делает телевизор погромче. «Ещё Майкл просил сказать, что опоздает минут на двадцать. Но опоздает он как минимум на сорок, так что я ему скажу, что ты подождал десять, и можешь идти. Закрой дверь, когда будешь уходить». Он уверен, что Брайан не останется. Потому что Брайан Великий никого не ждёт. Брайана Великого все ждут, а это не одно и то же. Сейчас он отправится в «Вавилон», а когда вернётся домой Майкл, ему придётся искать Брайана по всему клубу, чтобы найти в тёмной комнате, подождать, пока тот выкурит косячок, напьётся, перетрахается с четырьмя незнакомыми мужиками, чтобы потом отвезти его домой, потому что Брайан перебрал и сам за руль сесть не может. Всё та же ночная комедия, всё тот же канал, всё та же волна. На канале классического кино Питтсбурга крутят одно и то же. Естественно, Брайан закрывает дверь. Но сам остаётся внутри и спрашивает: «Что смотришь?». Неожиданный поворот сюжета. Брайан проходит на крошечную кухоньку, залезает в холодильник и достаёт бутылку пива. Затем усаживается рядом. Ни одного саркастического комментария, ни одного замечания, типа «что за чушь ты смотришь». Эммет впервые видит, чтобы Брайан интересовался TV. Кроме того, на его памяти это первый раз, когда они с Брайаном остаются наедине, сидят на диване и вместе смотрят фильм. «Ночь классического кино», - отвечает Эммет, не очень понимая, что происходит. «А я был уверен, что ты используешь телевизор только для порно». «В любом правиле есть исключения». Этим вечером Эммет узнает, по меньшей мере, две вещи. Во-первых, что для Брайана Кинни таким исключением являются фильмы с Марлоном Брандо. Во-вторых, что Брайан умудряется пить пиво из горла с большим изяществом, чем большинство аристократов потягивают из бокалов шампанское. Он вальяжно откидывается на спинку дивана и целых пять минут не ноет, что Майкла до сих пор нет. Абсолютный рекорд. Не произнося ни слова, ну, разве что, хмыкая на выверты Бланш на экране и отпивая пиво из бутылки, Брайан, который всегда ведёт себя так, словно давая понять всем и каждому, что никто ему не указ и вообще мало что в этом мире достойно его, Брайана Кинни, внимания, смотрит телевизор, затаив дыхание, когда дело доходит до черно-белых историй, отснятых в павильоне. Эммет больше не в состоянии сдерживаться. Его съедает любопытство. «Никогда бы не заподозрил в тебе фаната Теннеси Уильямса». Он приятно удивлён, но никогда не скажет об этом вслух. Вот уж в чём меньше всего нуждается Брайан Кинни - так это в дополнительных дифирамбах. Они знакомы вот уже три года, и тактику Эммета в общении с Брайаном можно охарактеризовать одной фразой: «А вот это тоже не твоё дело, милый». До сегодняшнего дня такая политика, включающая негласный пакт о не нападении, действовала безотказно. «Если речь идёт о жизнеописании притворяющихся натуралами геев, то я предпочту Теннеси Уильямса какому-нибудь римскому автору». «Думаешь, Стэнли гей?». Бутылка приближается к губам, взгляд устремлён в телеэкран, элегантный глоток. «Должен быть», - изрекает он, наконец, и скупым, по-кошачьи грациозным, движением стягивает пиджак. Не то чтобы Эммет не замечает привлекательности Брайана. Очень даже замечает. Но его инстинкт саморазрушения не настолько развит, чтобы позволить окончательно вскружить себе голову. А вот у Майкла развит. Да и у Тэда, если на то пошло, тоже. А Эммет единственный уцелевший. Он видит пропасть под ногами и гуляет по краю, любуясь видами. «Как и Марлон Брандо. Да, Брайан?» «А что не так с Брандо?» Опять уходит в оборону. Как обычно. «Пятьдесят лет назад – ничего. А сейчас столько всего говорит против него, что даже тошно становится. Начиная с двухсот килограммов жира и заканчивая на редкость скверным характером. Про «Остров доктора Моро» я вообще молчу, не то заплачу». «Всё это только лишний раз доказывает, что лучше умереть молодым». Брайан делает последний глоток и довольно улыбается, будто только что доказал одну из своих язвительных теорий о смысле жизни. «Или то, что в юности надо было лучше выбирать себе кумиров. Вот посмотри на Пола Ньюмана. Стройный, подтянутый, благородный, полный чувства собственного достоинства». «Ты продолжай, продолжай, а я пока немного подремлю». Язвительный, колючий. Эммет не обращает внимания. «Ах, да совсем забыл! Ведь твой тип – парень необузданный, опасный и непременно на мотоцикле. Верно?». Брайан улыбается, отрывается от спинки дивана, отвоёвывая у Эммета ещё частичку личного пространства, и шепчет совсем рядом с его лицом: «Дикий». В голове Эммета тотчас же возникает ясный и четкий образ Брайана-подростка. Тот с благоговением смотрит на плакат Брандо на Харлее, в кожаной куртке и заляпанной машинным маслом майке. «Прекрасный образ, надо признать». И от Брайана так приятно пахнет. Эммет считает про себя: «раз Миссисипи, два Миссисипи, три Миссисипи» и старается дышать глубже. Он знает, что Брайан флиртует с ним чисто машинально, просто потому что для него это естественно и привычно: властвовать, подавлять, пользуясь своей сексуальной притягательностью. И Эммет делает вид, что ничего не замечает. «Я предпочитаю Пола Ньюмана», - заявляет он, и когда Брайан отодвигается обратно в угол дивана, улыбаясь каким-то своим мыслям, они еще четверть часа молча наблюдают за изнывающей от желания Оливией де Хэвилленд. А потом случается ещё одна странная вещь в эту ночь Странных Открытий. Эммет встаёт за патэ и оливками (он не смог бы выдумать лучшего меню для ночи классического кино). Кухня расположена в той же комнате, что и телевизор, так что он продолжает смотреть фильм, не упуская ни одной детали. Он видит, как настаёт кульминационный момент, когда страсти плещут через край. Эммет намазывает крекеры, а в это время на диване, далёкий от Эммета с его патэ и оливками, Брайан – Брайан Кинни – делает нечто такое, что повергает Эммета в шок. Он проговаривает монолог Брандо. По памяти. Беззвучно. Едва шевеля губами, так что никто не смог бы его услышать. Но Эммет всё видит. Брайан знает роль. Знает роль наизусть. Эммет застывает с крекером в одной руке и с ножом – в другой. Он не знает, как реагировать. Говоря по правде, временами он посмеивается над Брайаном. Но это не мешает ему признавать, что есть что-то завораживающее в этой жестокой честности, с которой он обращается, как нацистский хирург со скальпелем. А несколько раз, которые, впрочем, можно по пальцам пересчитать, он даже испытывал к нему симпатию. Этой ночью - ночью классического кино – он испытывает к Брайану то, что можно назвать неподдельным восторгом, и он не очень хорошо понимает, что же делать с этим неожиданным чувством. Его бабушка Лулла любила приговаривать, что когда в чём-то сомневаешься, нужно наготовить побольше еды – лучше пусть останется, чем не хватит. Поэтому в придачу к крекерам с патэ и банке оливок он прихватывает из холодильника две бутылки пива, одну из которых протягивает Брайану. У фильма жёсткий, оглушительный финал. Брайан молча принимает бутылку, мгновенно прекращая проговаривать монолог, едва понимая, что на него смотрят. «В Хазлхарсте, - пускается в воспоминания Эммет, - у нас был всего один кинотеатр, и нам всегда не хватало денег на билеты. Но иногда мы всё же пробирались на сеанс, и я помню, как посмотрел «Трамвай». Клянусь тебе, в нашем городишке было немало крутых парней, но никого подобного я не встречал». Отгородившись от мира бутылкой пива, Брайан прячет за ней эмоции, понять которые Эммет не в состоянии. Брайан сосредоточенно глядит на экран… и краем глаза наблюдает за Эмметом. Как будто прикидывает, насколько можно приоткрыться. Когда решение, наконец, принято, он потягивается и откидывается назад. Выбирает нарочито легкомысленный тон, за которым часто скрывает свои истинные чувства. «Не знаю, как там у вас на Миссисипи, но, между нами, в прекрасном солнечном Питтсбурге я что-то тоже не наблюдал таких экземпляров». А вот Эммет знает, по крайней мере, одного. Как раз сейчас он сидит у него на диване, и Эммет не может не улыбнуться ему. Даже больше! Если бы в Питтсбурге было много вот таких Брандо, то они бы от города камня на камне не оставили. Они пьют за это. Бутылки звякают, ударяясь одна об другую. Брайан не улыбается, но видно, что его улыбка где-то рядом, и этого вполне достаточно. На какое-то мгновение Эммет чувствует себя победителем, как если бы ему удалось укротить дикого мустанга. Совсем как Пек в «Великой стране». Но это ощущение испаряется в тот же миг, как запыхавшийся Майкл переступает порог квартиры. Он бормочет, что «это был ад кромешный» и он очень доволен тем, что Брайан его дождался. С его появлением пропадает удушливая чувственность Теннеси Уильямса и улетучивается едва уловимый дух Юга, невесть как просочившийся в сонный Питтсбург. Майкл здесь, и Брайан снова становится Брайаном, Великолепным и Недостижимым. «Ты как раз вовремя, Майки. Ещё пара минут, и Оливия де Хэвилленд совсем слетела бы с катушек, сходя с ума по Брандо». Брайан поднимается с дивана, подхватывает пиджак и объявляет, что они уходят НЕМЕДЛЕННО, иначе к их приходу всех приличных мужиков уже перетрахают. Майкл протестует, говорит, что ему нужно в душ, ну, или хотя бы рубашку сменить. Но Брайан не намерен ждать больше ни одной минуты, поэтому он бросает пиджак на вешалку и переходит к угрозам. Во всяком случае его «рубашку долой, Майки» звучит довольно угрожающе. «Чего?». «Если ты собираешься так же копаться, раздеваясь, у тебя никогда не появится парень, Майкл». Видя, что никакой реакции не последовало, а Эммет внимательно наблюдает за развитием ситуации, Брайан берётся за узел галстука Майкла. Он развязывает его неторопливо, но в то же время без лишних проволочек. Тянет за один конец - и галстук элегантно скользит по воротничку. И глазом не моргнув, Брайан метко бросает его на диван, галстук приземляется прямо Эммету на колени. Майкл натужно улыбается, старательно делая вид, что ничего не происходит, но дыхание его становится чаще, а Брайан так пристально смотрит ему в глаза, что он и шелохнуться не смеет. Он попался. Как олень в свете фар несущегося прямо на него автомобиля, как бабочка, наколотая на иголку. Брайан расстегивает пуговицы его рубашки, одну за другой. Он раздевает его безжалостно, словно с каким-то ожесточением. Вытаскивает полы из брюк, позволяет рубашке соскользнуть с плеч. Когда всё закончено, Майкл остаётся в футболке, которую Брайан тут же стаскивает через голову: руки поднимаются вверх, волосы ерошатся, и футболка летит на пол. Майкл находит в себе силы не отводить взгляда. Выхода нет, Брайан загнал его в угол. И когда Майкл полностью - в буквальном смысле этого слова - у его ног, он начинает расстёгивать собственную дорогущую рубашку, пуговица за пуговицей. Клик, клик, клик…. Одна за другой. Брайан не носит под рубашкой белую хлопчатобумажную футболку. Ну, разумеется. Под рубашкой у него майка в чёрную полоску. Эммет прикрывает глаза. Вот этого нам только и не хватало. Марлона Брандо собственной персоной посреди гостиной. И Майкла, который явно слегка не в себе и готов вот-вот стать Оливией де Хэвилленд на грани беспрецедентного приступа похоти. Тем временем, Брайан завершает брачные игрища, надевая на Майкла свою рубашку. Эммет легонько кашляет, и этот кашель помогает Майклу собраться с мыслями и сказать: «Брайан, мне не пойдёт». «Это Versace. Она по определению не может сидеть плохо». Он приближает своё лицо к лицу Майкла и шепчет. «Ты выглядишь потрясающе, Майкл». Не похоже, что это очень убедило Новотны. Он всё ещё предпринимает вялые попытки протестовать. «Дело в том, что… у тебя она с ремнём сочеталась. Кожаным. Тоже Versace». Брайан расстёгивает его, выдёргивает, как хлыст профессора Джонса, и, когда он уже у него в руке, проводит серебряной пряжкой по груди Майкла. Он уже собирается надеть его на Майкла, но у того ещё не все рефлексы атрофировались: «Я сам справлюсь». Да уж, лучше не позволять рукам Брайана опускаться слишком низко. «Уже уходите?» – спрашивает Эммет с дивана. Он чувствует, что просто обязан сказать хоть что-то, чтобы спасти Майкла из паутины сексуального напряжения, в которую его заманивает Брайан, от той пищи богов, которую тот предлагает, но никогда не даст попробовать. «Уходим», - решает Брайан, и, когда Майкл собирается запротестовать, просто зажимает ему рот рукой, замечает, что тот чудесно выглядит, и практически силком выталкивает за дверь. Эммет слышит, как они переругиваются, словно пожилая супружеская пара, спускаясь вниз по лестнице, а потом с улицы доносится рёв мотора брайановского джипа, как если бы это был Харлей. На экране Бланш с ума сходит по Марлону Брандо, а Эммет вздыхает и ждет, что скоро к нему на свидание придёт мистер Грегори Пек. Это ночь классического кино, и он рад, что Брандо никогда не был его типом. Плохие парни хороши для великих фильмов, в реальной жизни от них слишком много проблем. Слишком много обещают, но ничего не дают. Они мчат тебя на своём байке по асфальтированным дорогам, полным опасных поворотов. А Эммет старомоден. Его привлекают герои на все времена. Шаблонные, предсказуемые и, по возможности, похожие на Пола Ньюмана.

Джастин

«Я сейчас с Итаном. Брайан меня не любит», - повторяет он про себя. Напоминает: «Мой парень Итан. Брайан меня только трахал».  Джастин повторяет это снова и снова, бормочет фразы типа «Моего парня зовут Итан», «Брайан в прошлом» или «У меня есть парень и его зовут Итан». Он вяло перемывает тарелки и никак не может избавиться от роящихся в голове мыслей. Это как дурацкий мотивчик, который ты где-то услышал, а потом ещё три дня не можешь перестать напевать про себя припев, ужасный, с какой стороны ни взгляни. И, в первую очередь, с точки зрения хорошего вкуса. Точно так же и Джастин не может не думать: «Итан мой парень. Теперь я с Итаном. Итан – тот, кого я люблю». И в то же время перед его глазами постоянно прокручивается один и тот же момент, будь он проклят. Брайан, бьющий Майкла. Снова и снова. «Джастин, милый, я просто не смогу всё это проглотить». И уж поверь, это не те слова, которые можно часто услышать от Эммета Ханикатта. Этот голос заставляет его стряхнуть с себя дымку отрешенности, в которой он, как в тумане, провёл всё утро. Только что он принёс Эммету кусок пирога, которым, по самым скромным подсчётам, можно было бы накормить роту солдат. Джастин бормочет: «Извини», отрезает от куска другой, поменьше, и составляет с подноса капуччино с обезжиренным молоком. Сейчас в кафе не так много посетителей, и, когда Эммет приглашает его присесть за свой столик, Джастин решает, что это идеальный момент для утренней передышки. «Дэб, я на пять минут». Из-за стойки слышится: «Лааааадно». Эммет говорит: «Ты немного отпустил волосы?» и, когда Джастин утвердительно кивает, продолжая повторять про себя «Итан мой парень», добавляет: «Мне нравится». «Брайан меня не любит», – отзывается голос в голове у Джастина. «Длинные волосы – это довольно скользкая дорожка, но тебе действительно идёт». Эммет как никто другой умеет поднять настроение. Это факт. Немного воспрявший духом Джастин наливает кофе и себе и ему даже удаётся на пару минуть изгнать из сознания навязчивый образ – как кулак Брайана, который, кажется, приводят в движение стероиды, врезается в нос. Хруст. Это произошло два дня назад. С тех пор Брайан в кафе не появлялся. Майкла он тоже не видел. Дэбби ворчит всё утро, её возмущает, что у сына ещё синяк не сошёл, а он уже простил Брайана. Как всегда. С Итаном они о произошедшем не говорили. Точнее, Итан говорил, в основном, о том, как его радует, что Брайан не отреагировал подобным образом, когда узнал о нас с тобой. Нет, Брайан не отреагировал подобным образом, когда узнал о них с Итаном. Он ничего не сказал, когда узнал о них с Итаном. Брайан ничего не сделал. И тут вдруг это. Ударил. Ударил своего лучшего друга. «Что такое ты ему сказал, Майкл?» «Земля вызывает Джастина. У тебя сейчас точно такое же лицо, как у меня, когда я впервые увидел Роберта Рэдфорда во «Встрече двух сердец»». Ему приходится приложить некоторое усилие, чтобы стряхнуть оцепенение. Извини. Но в полной мере включиться в разговор ему так и не удается. Поэтому, когда Эммет спрашивает, что с ним творится, тот выдаёт версию, которая кажется ему наиболее убедительной в данном контексте. «То, что случилось на празднике у девчонок… не знаю. Как там Майкл?». «Хорошо. Он уже не похож на человека–слона. Бен - вот он рвал и метал, а Майки…. Ты же его знаешь. Если кто-то выступает против Брайана, то не суть важно, что Брайан сделал, Майкл всё равно кинется его защищать». Да, теперь он это знает. «Значит, он его уже простил», - произносит Джастин, продолжая распутывать клубок. Эммет - жуткий миляга, но, видит Бог, большего сплетника и лучшего источника информации, круче, чем у ФБР, отыскать сложно. «Уверен, что Майкл скорее обвинит в случившемся себя, чем повесит всё на Брайана». «Ты его неплохо изучил, - говорит Эммет, прожёвывая кусок пирога и отламывая ложечкой следующий. Этим утром, когда мы с ним разговаривали, он признался, что даже поругался с Беном, стараясь выгородить Брайана. Он уже считает, что не должен был говорить о тебе такого». «Бинго! Подозрения подтверждаются». «Мне всё равно», - говорит он вслух, как если бы действительно так думал. «Да знаю я, - Эммет неопределённо машет вилкой. Но это было не очень хорошо, знаешь ли. Всё это…. Ну, то, что Брайан это сделал из-за тебя. Даже не знаю, парень, заслужил ли ты такое отношение. Нехорошо получилось. Я даже представить себе не мог, что Брайан его ударит. Майкла! Бог мой, ты его действительно зацепил за живое!» Он выдаёт всё это одним махом, выпаливает, даже особо не осознавая всего смысла сказанного, пока не видит выражение лица Джастина, его испуг, шок оттого, что подтвердились его худшие опасения. Эммет прочищает горло и с преувеличенным интересом утыкается в меню. «Слушай, у вас есть ананасовый сорбет? Или пирожное с ананасом? Ничего ананасового? Вот что-то захотелось ананаса. Нет?» «Нет, Эммет, ничего нет». Перерыв закончен. Джастин повязывает фартук и отправляется обратно за стойку. «Мой парень Итан», - твердит он. «Итан - мой выбор. Я хочу быть с Итаном». Впервые с того злополучного праздника он видит Брайана в этот же самый вечер. Тот заходит и просит чашечку кофе. «С молоком. И без сахара». «Знаю».  Он подаёт ему кофе. Горячий, но не слишком. Все присутствующие сразу обращают на Брайана внимание, а те парни, что пришли одни, буквально пожирают его глазами, посылают флюиды, которые Брайан регистрирует и заносит в картотеку. Скорее всего, кто-нибудь из них, да какого чёрта, каждый из них! – рано или поздно окажется в его постели. А сейчас, когда Итан мой парень, Брайан вообще волен делать всё, что ему заблагорассудится. Даже целовать их. «Твой кофе». Какое мне дело, будет он их целовать или нет? Это его не волнует. Не должно волновать. Оно бы и не волновало, если бы не тот чёртов удар. «Спасибо», - роняет Брайан. Когда Брайан расплачивается, Джастин смотрит на костяшки его пальцев. На них нет ни следа того удара, а Джастин не знает, что ему делать с внезапным желанием потрогать эти костяшки, когда забирает сдачу. «Итан мой парень, Брайан не любит меня». Их пальцы едва не сталкиваются, между ними проскакивает искра, которая окутывает их, они соприкасаются, и «Брайан не любит меня» кажется чем-то очень далёким по сравнению с этим вызывающим озноб прикосновением. Не как тот удар кулаком, но посыл всё тот же. То же сообщение, которое звучит громко и отчётливо для того, кто хочет услышать. Этим вечером по дороге домой Джастин считает шаги. «Итан мой парень, так?» Один, два, три шага. Джастин анализирует последние месяцы. Один, два, триста метров. Спрашивает себя, как же он раньше не догадался. «Я сейчас с Итаном, правда ведь?» Возможно, когда он не смог добиться от Брайана ВСЕГО, он разучился слышать тишину? «Я принял решение, разве нет?» Он не может понять, как это произошло, возможно, причиной тому была скрипичная музыка, эти особенно высокие и пронзительные ноты Паганини, они оглушили его. Да, именно так оно и было. Брайан звучит в диапазоне ультразвука, а набраться решимости, чтобы услышать его под водой, как дельфины, не так-то легко. «Брайан не любит меня, правда? Да, но если…» «Я фильм принёс, - болтает Итан, пока готовит ужин. Шёл как приложение к журналу». Он предлагает завалиться вместе на диван и посмотреть его. На коробке написано «Мятеж на Баунти», и Джастин соглашается, пока не понимает, что это не новый фильм с Мелом Гибсоном, а тот, первый. «Может, посмотрим что-нибудь другое?». Он сейчас не в том настроении, чтобы смотреть на Марлона Брандо. Однажды Брайан устроил ему целый киномарафон, апофеозом которого стала лучшая в карьере Брандо сцена со сливочным маслом.*** Это не то, о чём Джастину сейчас хотелось бы вспоминать. Лучше уж посмотреть выпуск новостей или «Американского идола».  Да хоть бы документальный фильм о пандах! Что угодно, лишь бы помогло избавиться от этих навязчивых видений. Удар. Костяшки пальцев. Этот образ преследует его. «Тебе не нравится Брандо?» – интересуется Итан. «Не особенно», - врёт Джастин. На самом деле Брайан никого не целует, и, если его спросят почему, он просто ответит: «Сделка есть сделка». * (примеч.перев.)

Turner Classic Movies (http://www.tcm.com/index.jsp) ** (примеч. перев.)

Стэнли Ковальски Теннесси Уильямс. Трамвай "Желание" ***(примеч. перев.)

Возможно, имеется в виду фильм «ПОСЛЕДНЕЕ ТАНГО В ПАРИЖЕ», где перед анальным контактом герой (Марлон Брандо) картины смазал попку партнерши (Мария Шнайдер) сливочным маслом.

ГЛАВА 4 ЧЕТЫРЕ [Акционерное Общество «Отцы и дети»]

«Я плохой отец? Тоже мне новость. Я просто стараюсь поддержать «старые добрые» семейные традиции». (Brian, 1x17)

Мелани.

Если учесть насколько мала вероятность того, что мужчина-гей может трахнуть женщину-лесбиянку, то Брайан настоящий Пикассо статистики, потому что ему снова и снова удаётся поставить Мелани раком. У него под кожей есть чип. Или радар. Мелани уверена в этом. Сенсор, который засекает, когда дома напряжённая обстановка, и подсказывает, что именно в этот момент следует нагрянуть с неожиданным визитом. Брайан заявляется к ним в четверг днём, хотя до этого он пропустил субботний обед, а двумя неделями ранее проигнорировал ужин. Заявляется, когда повсюду раскиданы тюбики с краской, дом больше похож на свинарник, а у Линдси один из этих её пассивно-агрессивных дней. Заявляется, когда они только-только закончили в миллионный раз спорить о том же, о чём спорят всё последнее время. Как всегда весь из себя: великолепный, идеальный, до одури красивый. Одетый в Prada и с коробкой любимых пирожных Линдси в руке. Линдси, естественно, тут же расплывается в улыбке. А Мелани живо обдумывает возможность убийства. Если продать его одежду и опустошить бумажник, то, скорее всего, это принесло бы ей больше денег, чем месячное жалование. Вот ведь ирония судьбы. Защищая гражданские права секс-меньшинств, Мелани зарабатывает в сто раз меньше, чем Брайан на рекламе увлажняющего крема. И что в итоге? А в итоге Брайан плюёт с Большого Каньона на эти права и воспевает промискуитет на каждом углу, воссоздавая карикатурный и достойный сожаления образ геев, чьи права Мелани защищает. Господи Иисусе. Убийство этого типа могло бы стать общественно-полезным делом. Правда, у Линдси случился бы нервный срыв, но с тех пор как они стали заговаривать о ребенке, Линдси постоянно балансирует на грани нервного срыва. Так что никто бы не почувствовал особой разницы. «Ты останешься на ужин?» - тем временем интересуется Линдси, адресуя Брайану свою самую искреннюю улыбку, так не похожую на те псевдоулыбки, которыми в последнее время приходится довольствоваться Мелани. Потом – почему бы и нет? – они обмениваются поцелуями, и Мелани с трудом давит в себе желание огреть Брайана пылесосом по голове. Потому что это так легко – быть им. Плевать на всевозможные правила и компромиссы, заявиться к ним в дом с пирожными и быть неотразимым. Это легко. Но реальная жизнь гораздо сложнее. Козёл. Брайан приглашение отклоняет, но в глазах Линдси всё это остаётся чистой воды показухой. «Я бы с радостью вкатил себе дозу вегетарианской лазаньи и прочей лесбийской жратвы, от которой у меня бы выросли сиськи, но мы же не можем лишить геев Питсбурга моего общества». «Нет, конечно», - бормочет Мелани достаточно громко, чтобы и Линдси, и Брайан ее услышали. «Как мы можем на такое пойти». Брайан игнорирует выпад. Это вялотекущая, бескровная война. Линдси делает вид, что ничего не происходит – в конце концов, пассивная агрессия – это её конёк, и предлагает ему выпить «хотя бы чашечку кофе». «Ты же не можешь жить на одном никотине, Брайан».  Она ласково журит его. Конечно, ведь все грубости и оскорбления предназначены для одной лишь Мелани. «Да знаю я, знаю, - драматически вздыхает Брайан, стягивая пальто. Вот поэтому иногда я и принимаю галлюциногены». Мелани пытается сосредоточиться и выдать самый убийственный взгляд, на который она способна. Выключает ногой пылесос, бормочет – в этот раз действительно себе под нос – что-то про сбалансированную диету, но Брайан всё равно слышит. «Вот-вот. Все необходимые для организма элементы. Меня так трогает твоя забота, Мел. А ведь некоторые поговаривают, что все лесбиянки – бездушные суки». «Мудак», - думает Мелани, но вслух не произносит. Потому что если она сейчас сцепится с Брайаном, то в итоге всё кончится ссорой с Линдси. Ведь не важно, что Брайан говорит или делает. Когда очередь доходит до обвинений, Линдси говорит: «Брайан - он ведь такой» и «Уж ты-то могла бы это понимать, Мел». Ему почти тридцатник и этот сукин сын умеет так манипулировать людьми, что всё, что бы он ни делал, воспринимается как должное. Мистер тефлон, ёпт. Дерьмо не пристаёт. Мелани решает прибраться в ванной комнате. По крайней мере, как справиться с паразитами на ободке унитаза она знает точно. Некоторое время спустя, когда Брайан уже ополовинил чашку кофе, полюбезничал с её женщиной, разнес по всему дому запах своего парфюма и дал понять, что забот в этой жизни у него нет, он уже готов вывести свой член на вечерний променад. Если когда-нибудь – не приведи господь, конечно, она не желает ему такого – Брайан умрёт насильственной смертью, и понадобится взять образец ДНК на анализ, то его поместят на обложку Nature, потому что такое разнообразие образцов слюны собьёт с толку любого учёного. «Мелани, ты мне не скажешь «прощай»? Ублюдок, стоит в дверях и ухмыляется. «Я бы с радостью, но жизнь жестока, поэтому всего лишь «до свидания»». Он уходит в своём пальто цвета корицы и очках за миллион долларов. Уходит непобеждённым, и вся грязь и дерьмо этого мира даже не коснутся его начищенных до блеска ботинок. Линдси целует его на прощание и смотрит вслед, не замечая его недостатков. Именно это её искреннее и необъяснимое обожание и делает его непобедимым. И когда он садится в джип и уезжает, она снова говорит это. В миллионный раз. «Я хочу, чтобы отцом был он, Мел». Они уже многие недели спорят на эту тему. Мелани думает, что «сыта по горло проигранными битвами». Она понимает: сколько бы она ни твердила: «Нет, нет и нет!», решение уже принято. Этот ублюдок никогда не уйдёт из их жизни. Да и, в конечном счёте, вынашивать ребёнка всё равно будет Линдси. Опытный адвокат, Мелани знает, какие битвы можно проиграть. Судьба в очередной раз благоволит Брайану Кинни. «Он будет донором, - подчёркивает она.  Донором, и не более того. Слишком жирно для него стать отцом».  Мелани вспоминает день, когда Линдси впервые спросила её, что она на самом деле думает о Брайане. Они в тот вечер сидели «У Вуди», смотрели, как он играет в бильярд. Стрижка за сотню баксов, жилетка на голое тело, в руках кий, а вокруг тридцать пускающих слюни мужиков, которые наблюдает, как Брайан метит в лунку – единственное, что он делает по-настоящему хорошо. Линдси тогда сказала: «Только я хочу знать правду», и Мелани, взвесив каждое слово, наконец, проронила: «Ну… Мне кажется, он не так уж плох». Их отношения ещё только завязывались, и она не хотела ничего испортить. Но Линдси настаивала: «Правду, Мел». «Что ты хочешь услышать? Что я не отказалась бы заиметь член, чтобы он мог у меня отсосать?» Линдси толкнула её локтём и не приняла слова всерьёз. А стоило бы, потому что иногда Мелани именно так и думает. Что ей хотелось бы иметь член, чтобы узнать, какого это – переспать с Брайаном. Но не с Линдси, конечно. С ней она бы этого делать не стала. «Он будет просто донором. Не больше», - твердит она про себя, как будто что-то изменится, если она будет повторять эти слова как можно чаще. В любом случае, не годится он для отцовства. Не из того теста сделан.

Джастин.

Когда Итан наставил ему рога и Джастин его бросил, ему понадобилось несколько дней, чтобы осознать и принять произошедшее. И ещё много времени, чтобы понять: его заботит совсем не это. К собственному удивлению, Джастин понимает, что разрыв с Итаном оставил его абсолютно равнодушным, и что гораздо сильнее его волнует другое. Брайан. Когда он падает с дуба романтических отношений на кактус суровой действительности, то проходит поочередно через депрессию, меланхолию, отвращение к жизни и самобичевание. Так продолжается пока – Господи, благослови Дафни – идея «Вернуть Его» не переродилась из просто идеи - логичной альтернативы своей жизни, которую он умудрился превратить в сточную канаву, в Альтернативу Единственно Возможную. И они разработали план. Сложный по выполнению, но преследующий довольно простую цель. Вернуть Брайана. Вернуть Брайана в свою жизнь. Целовать Брайана, спать с Брайаном, быть рядом с Брайаном. А как этого добиться, уже не столь важно. На Брайане и на войне все средства хороши. Наличие плана ободряет; растительное существование, в котором Джастин пребывал последние недели, уходит в прошлое. План придаёт сил, появляется желание бросить вызов целому миру, и впервые за много дней у него просыпается аппетит. К сожалению, на то, что он зарабатывает в кафе, особо не попируешь, но в ежедневнике отмечено, что Линдси и Мелани ещё несколько недель тому назад приглашали его на обед. Дафни сообщает ему «как будущий доктор и доверенное лицо в делах сердечных», что он должен питаться как следует, не пробавляться одним никотином, и желудок Джастина согласно урчит, когда Линдси открывает дверь и интересуется, где же Итан. «Я думала, он с тобой придёт». На самом деле на обед их пригласили вдвоём. Для того всё и затевалось, чтобы Мел и Линдси познакомились с Итаном и бла-бла-бла. Да кто об этом помнит? Сейчас, когда Джастин слышит «Итан», то иногда даже не сразу понимает о ком, собственно, речь. Как он мог забыть его так быстро? Сколько прошло времени? Век? Или всего три недели? «Мы с Итаном расстались», - говорит он без обиняков. Затем следует изнурительный допрос, изобилующий «как же это могло случиться» и «солнышко, жалость-то какая», но, как бы ему ни не хотелось этого признавать, но быть центром их внимания и сочувствия не так уж плохо. На протяжении нескольких недель он чувствовал себя - по определению Дафнии - использованным презервативом на асфальте, а теперь впитывает как губка любую поддержку. Ведь впереди его ждёт титанический труд. Вернуть Брайана Кинни любой ценой и используя любые приёмы – дозволенные, запрещённые и незаконные. Любые. Возможные и необходимые. Он уже сделал первый шаг, отослав свои резюме и эскизы в Вангард. На понедельник у него уже назначено собеседование. А сейчас воскресенье, полдень. Ещё есть несколько часов до начала крестового похода, до покорения его личного Эвереста. «Что же произошло?», – допрашивает его ведомая особым адвокатским чутьём Мелани. Он старается особенно не вдаваться в подробности и ограничивается скупым «не сложилось». Ему не хочется рассказывать о том, как променял Брайана на Паганини и счастливое будущее, обернувшееся букетом роз, брошенным в лицо скрипачу, который предал его при первой же возможности. Ещё он старается не упоминать о своем блестящем, досконально проработанном, супер надёжном плане по завоеванию Брайана. Ведь они могут попытаться отговорить его, захотят убедить, что это не такая уж хорошая идея. «И где ты теперь живёшь?» «У Дафни». Линдси спрашивает: «Все уже в курсе?». И Джастин понимает, что таким образом она ненавязчиво пытается выяснить, знает ли Брайан об их разрыве. Но он прикидывается дурачком и сообщает, что цыплёнок удался на славу, а Гас здорово вымахал. К счастью, звонок в дверь избавляет его от дальнейших расспросов. К несчастью, голос, донёсшийся с порога, заставляет его вздрогнуть и покрыться испариной. И начинает сосать под ложечкой. «Я пришёл за сыном, чтобы спасти его из лап злобных матерей-лесбиянок». Мелани ворчит: «Проходи уже». И когда Брайан заходит в столовую, то, кажется, сам воздух застывает, а сталактиты, произрастающие из воцарившейся тишины, грозят обрушить комнату. Первой сбегает Мелани, сославшись на то, что ей надо одеть Гаса. Линдси предлагает кофе. Брайан отказывается. Джастин старается, изо всех сил старается  выдать лучшую улыбку из своего арсенала. А когда произносит «Привет, Брайан!» - надеется, что это прозвучало как можно более естественно, соблазнительно и очаровательно. Скрипнув зубами, Брайан спрашивает: «В гости зашёл?». Произносится это тем самым типично брайановским тоном, выработанным специально, чтобы продемонстрировать наивысшую степень пренебрежения. «Линдси с Мелани пригласили на обед». «Милая компашка». В комнате снова повисает арктическая тишина. Линдси встаёт, чтобы собрать тарелки, и как можно громче звенит ложками. Брайан выжидает ровно тридцать секунд перед тем как спросить: «Только тебя?». И в голове Джастина тут же проносится: «Есть!!!». Он хочет знать, почему я без Итана. «Нет», - отвечает, чувствуя себя намного увереннее, чем в последние дни. Недели. Месяцы. «Меня и моего воображаемого друга. Его зовут Джерри». Джастин Тейлор 1 – Брайан Кинни 0. Удача поворачивается к нему лицом, спеша навстречу семимильными шагами. Если хочешь знать больше, Брайан, только спроси. Он знает, что Брайан не станет спрашивать, как знает и то, что ему ужасно этого хочется. Но тут возвращается Мелани с Гасом на руках и миллионом советов, чем и как его нужно кормить, куда сажать и кто из детей толкается на горке. «Да знаю я. Не подставлять под яркий свет, не мочить и не давать есть после двенадцати. Видел я этот фильм». Брайан берёт Гаса на руки и притворяется, что ему всё равно, когда ребёнок прижимается к груди и улыбается. «Постараюсь, чтобы он дожил до полдника».  Джастин уже видел его с сыном. Он видел его той ночью, когда Гас  появился на свет. Тогда, озарённый светом взошедшей сверхновой, Брайан показался ему самым красивым мужчиной на земле. Он видел, как тот защищал свои права биологического отца, когда считал это правильным. Видел, как он отказался от них, когда счёл это необходимым. Он видел, как Брайан водит Гаса на прогулку, кормит с ложечки кашей. Видел, как Брайан в Armani, заляпанном детской отрыжкой, приговаривает: «Ты абсолютно прав, этот пиджак уже вышел из моды». Он видел, как Брайан переводит деньги на счёт Гаса под предлогом, что так он уменьшает собственные налоги. И вот сейчас он стоит с сыном на руках, переругивается с Мелани, спрятав за стеклами темных очков глаза, а Джастин знает, что всё это не более чем фасад. В том, как он себя ведёт и с Гасом, и с ним. Я тебя раскусил, Брайан Кинни. «До скорого», - бросает Брайан на выходе. Джастину даже не приходится притворяться, чтобы ответить искренней улыбкой. Брайан окидывает его таким взглядом, будто один лишь довольный вид Джастина является для него прямым оскорблением. Когда же Гас произносит «Тин» или что-то в этом духе, что должно обозначать «Джастин», то просто отворачивается и выходит, не прощаясь. «Тебе что-нибудь о нём известно?», – спрашивает Линдси, убирая десертное блюдо. «Что?» «Как там дела у Итана, солнышко?» «Ааа», - тянет Джастин, с трудом прогоняя из своей головы Брайана. Честно говоря, ничего о нём не знаю. И вообще это последняя вещь на земле, которая его волнует. Сейчас все его мысли занимает План. Он представляет и смакует тот момент, когда Брайан сдастся. Однажды он уже смог добиться его, сможет и во второй раз. Ведь с годами он стал лишь упрямее. * 

ГЛАВА 5

……………….

Дэбби этого не понимает, и, даже если бы она захотела, Вик уверен: ничего бы у неё не вышло. Ей просто не дано понять, отчего Майкл до сих пор ждёт продолжения прерванного пятнадцать лет назад оргазма и что заставляет всех вокруг вращаться по орбите брайановской сексуальности. Дэбби частенько приговаривает: «господи, да не так уж он и хорош собой» или «твою мать, он же у него не из чистого золота!». В таких случаях Вик, как правило, отмалчивается и старается мнения своего не высказывать. С Дэб это совершенно бесполезно, особенно когда разговор, пускай и косвенно, затрагивает Майкла. Парню уже тридцатник, но она всё ещё носит его под сердцем. Иногда Брайан заходит к ним на обед. Или на ужин. А месяц назад он возник на пороге их дома под руку с белобрысым пареньком, которого – ну, разумеется! – пришлось приютить в Обители Заблудших Гомосексуалистов имени Новотны. Как бы то ни было, поведение Брайана остаётся неизменным. Он, как всегда, павлином вышагивает по дому, режет правду-матку прямо в глаза, оскорбляет без видимых на то причин и с безразличным видом сносит череду припасённых для него Дэбби упреков. Его сестра всегда находит повод, чтобы пожурить Брайана. В этом есть что-то материнское. Нежность и привязанность, сотканные из упрёков. Для неё Брайан навсегда останется ребёнком. Она никогда не обратит внимания на то, как сползают брюки, когда он лезет в карман за сигаретами. Полоска кожи и самый краешек дорожки волос, убегающей прямо туда. Нет, этого она никогда не заметит. Будь Вик помоложе и не носи в своей крови бомбу с часовым механизмом – как же он иногда мечтает об этом! – он мог бы поприжать Брайана в тёмной комнате «Вавилона», чтобы заняться уже овеянном преданиями сексом с легендой клуба. Десять, пятнадцать, двадцать лет тому назад Вик был молод, высок,  крепкая задница, широкие плечи. А на что он может рассчитывать теперь? Каждый раз, когда Брайан приходит к ним в дом, одетый в костюм от Armani, солнечные очки и пальто цвета корицы, у Вика, как и у любого гея на этом свете, чуть сгущается кровь, а Дэбби этого не понять. Есть в Брайане какая-то животная сексуальность, уверенность, которая вызывает у любого самца желание покориться ему. Или покорить. Если бы Вик был моложе, он мог бы попробовать быть с Брайаном сверху. Возможно, его ожидал бы полный провал, но Вик стар и ВИЧ-инфицирован, а фантазировать ещё никто не запрещал. Джастин живёт у них вот уже четыре недели, когда Брайану взбредает в голову почтить их одним из своих внезапных визитов. Джинсы. Кожаный пиджак. Майка-безрукавка. Как всегда загорелый. Дэбби за что-то его отчитывает, а Вик разглядывает украдкой, раскладывая по альбомам старые фотографии, найденные на чердаке. Через полчаса Брайан спускается из комнаты Джастина заметно более расслабленным. В прежние времена у Вика был такой же взгляд, после того, как мужчины опускались перед ним на колени. По какой-то неведомой Вику причине Дэб уже в десятый раз за день спускает на Майкла собак, и Вик решает, что сейчас самое время сбежать на крыльцо, пока и ему не досталось за компанию. На заднем дворе стоит Брайан. Пахнет марихуаной. Кинни неторопливо затягивается, напевая «дом, милый дом». Из кухни доносятся пронзительные вопли Дэбби. Брайан выдыхает сладковатый дым и обращает внимание на альбом, зажатый у Вика подмышкой. Он забирает его и начинает листать. На его страницах то и дело попадаются фотографии, где Дэб ещё без парика, а Майкл только-только учится ходить. На одной из них он сидит голышом на полу и с рассеянным видом собирает паззл. Вообще в альбоме много фоток из этой серии, где он голенький. «Подумать только, и этот человек всё время упирается, когда его зовут в сауну». «Помнится, он лет до четырёх предпочитал ходить голышом. Готов поспорить, так он выражал свой протест против той одежды, в которую его старалась впихнуть мать». Новая затяжка, и Брайан смеётся сквозь облако дыма. Бормочет: «Уверен, так оно и было», и в этот момент нет мужчины красивее него. Боги, заниматься сексом с кем-то таким... От одной только мысли эмоции зашкаливают. Фантазия, несбыточная мечта. Брайан тычет пальцем в какую-то фотографию и говорит: « Вполне возможно, склонность к нудизму – это у него наследственное». Господи Иисусе! На фотографии, заинтересовавшей Брайана, изображён тридцатилетний Вик. Ему столько же, сколько сейчас Брайану. Жаркий летний день. Вик без рубашки. Стоит в саду, с Майклом на руках. Даааа, было действительно жарко. Коротко обрезанные джинсы. Выгоревшие до белизны волосы, загорелая кожа. Поджарый, высоченный, энергичный. Здоровый и молодой. Брайан протягивает Вику косяк и углубляется в изучение фотографии. «Отлично выглядишь, Виктор». «Выглядел». «Хорошее тело». «И уж не сомневайся, я знал, как извлечь из этого пользу». «Даже и не думаю». И тут кое-что происходит. Всё быстро заканчивается, но на какое-то мгновение Вику снова тридцать, и он флиртует с красивым мужчиной. Потом Дэбби кричит «Ууууууужин!», ставя в известность об их трапезе весь квартал, и всё прекращается. Брайан раздраженно морщит лоб: «чёртов концерт» и продолжает листать альбом. Затягивается косячком, передаёт Вику. Вик втягивает носом воздух, бумага пахнет Брайаном. Боги, запах другого мужчины. Он ни по чему другому так не скучает, как по запаху мужчины. «А я говорил Майки, что у него сексуальный дядюшка». Должно быть, это шутка. «Сколько тебе было?» «Столько же, сколько и сейчас», - заверяет он с сардонической улыбкой на губах. Шестнадцать». Они смеются, и Вик знает, они оба понимают, что стоит за его словами. Он, так же как и Брайан, не знает, куда утекает время. Все эти годы со дня выпускного испарились бесследно, и когда он не смотрит в зеркало, то уверен, что с тех пор, как был сдан экзамен по математике, прошло не больше четверти часа. «Естественно, Майки устроил целый спектакль. Как ты мог сказать такое, Брайан! Ты же несерьёзно, Брайан?! Вот тебе бы понравлюсь, если бы я такое про твоего отца сказанул, Брайан?! Как будто на моего старика хоть у кого-то мог встать». Новый вопль: «Чтоб через минуту все были за столом!» На лестнице раздается топот, можно даже различить неподражаемое чавканье кроссовок Джастина. Вскоре до крыльца доносится аромат лазаньи, и Брайан отпускает язвительный комментарий: «Ещё одна углеводная бомба в исполнении Дэбби». Но когда из кухни слышится восторженное джастиново «Мммммм, лазанья!», то на долю секунды кажется, что эта искренняя радость готова вызвать у Брайана улыбку. Потом он затягивается, и его лицо вновь становится непроницаемым: «Пусть съест мою порцию, раз уж ему так нравится». «Как будто раньше он этого не делал». Брайан делает вид, что рассержен. Он протягивает Вику косяк и с притворным негодованием говорит: «Ах, Виктор, Виктор, Виктор. Твои слова просто возмутительны». В дверь высовывается голова Джастина, и мальчишка интересуется, собираются ли они в дом. На Брайана он, как всегда, смотрит со смесью испуга и восхищения. Брайан, разумеется, фыркает, метя свою территорию, и приказывает Джастину пойти и разогреть его порцию. Парнишка обращается в бегство, и Брайан точно знает, что тот будет неподалёку, когда он решит подарить ему чуточку своего внимания. Как и все они. «Блин. Теперь помимо заботливой мамочки я обзавёлся и ребёнком. Вик, я прошу тебя об одном: если когда-нибудь у меня появится ещё и жёнушка - кастрируй меня». «В этом нет необходимости. Если однажды у тебя появится жена, она сама об этом позаботится». Это несправедливо. Ну почему Брайан кажется ещё моложе и ещё красивее, когда не так напряжён и смеётся? Хлопает дверь, и на крыльце материализуется Дэбби. Она сообщает, что стол уже давно накрыт и что, если понадобится, она их за этот самый стол за члены отволочёт, «раз уж это единственная часть вашего тела, где наблюдается хоть какая-то активность». Своим встроенным детектором она сразу же замечает остатки косячка, и её незамедлительная реакция не отличается оригинальностью: взвалить всю вину на Брайана. «Как ты можешь давать ему курить!!» Брату ничего, ни единого упрёка. Она считает его кем-то вроде инвалида. Когда Дэб исчезает за дверью, Вик покорно вздыхает. «А ведь раньше я был мужчиной, пока она и СПИД не превратили меня в ребёнка».  Взгляд Брайана устремлён вдаль, на что-то, что только он может разглядеть во тьме ночи. Он отбрасывает в сторону окурок, и пристально смотрит на Вика, как если бы мог видеть сквозь толщу веков и был первым мужчиной на заре мира. Он смотрит и видит, а потом неожиданно и без церемоний целует Вика. Нежно. Так, как обычно целует Майки. Брайан Кинни целует его в губы и делает мужчиной. На один лишь миг. Храня молчание, они проходят на кухню, где Дэбби уже начала раскладывать огромные порции лазаньи по разноцветным тарелкам. Она спрашивает, чем они там занимались, и почему им нужно так много времени, чтобы просто сесть за стол, и так мало, чтобы кончить. «Ты ведь не хочешь узнать ответ, Дэб. Но, думаю, у тебя так не получится ввиду биологически обусловленного отсутствия члена». Он тут же зарабатывает подзатыльник и протестует: «Поосторожнее с причёской». Майкл смеется и тоже получает свою порцию. На его возмущённое «Ай! А мне-то за что?» Дэбби заявляет, что понятия не имеет, но оплеух у неё на всех хватит, так что не жалко. Приказывает «давай глотай и молчи», а Брайан размышляет вслух: «Сколько же раз я говорил то же самое. Правда, о лазанье речь никогда не шла». На этот раз он ловко уворачивается от подзатыльника и спасает укладку. Когда на погрузившейся в тишину кухне прибрано, Дэб наливает себе чай, а Вик задерживается, чтобы ещё немного посмотреть фотографии под гудение холодильника и аккомпанемент собственных мыслей, звучащих на самых высоких частотах. «Что вы там так долго делали с Брайаном?». Он мог бы ответить: «Он меня поцеловал», но тогда ему пришлось бы выслушать нудную отповедь, которая бы началась с «этого мне только не хватало», а закончилась на «будто ему Майки мало». Он мог бы сказать: «Он позволил мне вновь почувствовать себя мужчиной», но необходимость оправдываться и давать объяснения снова сделали бы из него ребёнка, а он хотел подольше сохранить очарование момента. «Ничего особенного». Та разновидность «ничего особенного», которую Брайан возвёл в ранг искусства. Так что они не делали ничего особенного.

Джастин

Выбравшись тайком из кровати, пока Брайан принимает душ, Джастин открывает холодильник и чувствует себя победителем, когда среди упаковок арахисового масла и банок джин-тоника находит великолепную, неподражаемую ярко-красную банку Кока-Колы. Он залезает обратно в кровать, предвкушая момент, когда насладится вкусом кофеина, и, размышляя, сколько же эта банка простояла в холодильнике. Учитывая, что Брайан НИКОГДА не употребляет ничего столь сладкого и газированного. Есть два варианта.

А) Во время их разрыва Брайан трахался с каким-то любителем кофеина, которому было позволено поставить эту банку в холодильник.

Б) Эта банка стоит там с тех самых пор, когда Джастин покинул лофт.

Подумав немного, он решает, что всё же второй вариант, и улыбается в то время как Брайан выходит из душа, бросая вскользь, что не понимает, как можно потреблять столько литров «этого дерьма, от которого у тебя будет больше целлюлита, чем у монашки-лесбиянки с избыточным весом». «Сейчас полпервого. Официально уже начался новый день, и мне нужно восстановить баланс жидкости в организме. Ты же заставил меня попотеть, Брайан». С улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, и словами «ну так пей воду» Брайан кидает в него полотенце и ложится рядом обнажённый. И единственное, чего хочется Джастину в тот момент, так это слизать капли с его ещё влажной груди. С их воссоединения прошло вот уже три дня, и это первый раз, когда Брайан сказал ему «останься» после двух крышесносных трахов и целой уймы великолепных минетов. Первый раз, когда он остаётся на ночь. Он чувствует покалывание во всем теле и кофеин тут совсем не причем. «В воде нет сахара», - упорствует Джастин. А по твоей милости я ещё и калории сжигаю». «Боги. Ты превратишься в жирного старикашку. Мне придется отказаться от секса с тобой просто из принципа. Я вижу твоё будущее, о, юный падаван». Слышать, как Брайан использует словечки из Звёздных Войн, настолько нелепо, что кола едва не брызгает у Джастина из носа. Он спрашивает, что это было, и получает вполне логичное объяснение. Ведь невозможно дружить с Майклом с четырнадцати лет и не посмотреть ни одной серии про то, как Люк Скайуокер и Хан Соло сражаются член к члену во имя сил света. Джастин хохочет, отставляет ополовиненную банку и, зевая, лезет в кровать вопреки мнению Брайана о том, что невозможно зевать, выпивая по два литра кофе в день. «Я также вижу муки бессонницы в твоём будущем, юный Скайуокер». Брайан гасит свет, и они остаются лежать в темноте: редкий случай, когда они в одной кровати и не трахаются. Сексуальный голод уже утолён. В эти предшествующие сну минуты – он всегда засыпает первым – Джастин думает о предсказаниях и спрашивает Брайана, по-прежнему ли он отвечает своим извечным «умереть молодым и оставить после себя красивый труп», когда его спрашивают о планах на будущее. Брайан не говорит ни да, ни нет. Вместо этого он говорит нечто такое, что совсем Джастину не нравится: «Это лучше, чем умереть старым и оставить после себя труп, покрытый морщинами и уродливыми шишками». «Рэйдж никогда не умрёт». Джастин уверен, что Брайан улыбается во тьме. «Никогда?» «Неа, мы с Майклом уже всё обсудили. Рэйдж будет жить вечно и совершать благородные поступки. Например, спасать извращенцев от злобных политиканов, которые их притесняют». Брайан изрекает: «Ха-ха, умнО», и это первый раз, когда они говорят о Стоквелле. Ночью, лёжа в кровати. «А я-то уж было стал удивляться, почему ты не начинаешь меня подначивать». «Можешь оставить свои проповеди при себе, я их уже выслушал немало, в разных вариациях, и ни одна не принесла мне ничего, кроме мигрени». Тут Брайан рывком садится и тянется через Джастина к столику в поисках сигарет. Разумеется, Джастин оставляет свою проповедь при себе: «Я бы никогда не попросил тебя о чём-то, что тебе не нравится, Брайан». И получает один из типично брайановских ответов: «Это потому что ты прекрасно уяснил, что я делаю только то, что нравится, помногу и в разных позах». На этом их единственный разговор о Стоквелле и заканчивается. За ним следует долгая пауза, полная никотина и затяжек Брайана. Потом Джастин бормочет: «Хотя…» и Брайан вздыхает: «Это неизбежное ”хотя”». «Я только хочу сказать, Брайан, что мир стал бы лучше, если бы Рэйдж использовал свою супер-силу во имя Добра. Ну, ты понимаешь, извращенцы, отвоёвывающие свои улицы. Анальный секс. Миллионы минетов». «Когда ты так говоришь об этом, даже Добро кажется вполне неплохой штукой. Тебе стоит попробовать себя в рекламном бизнесе, ты можешь быть весьма убедительным». Джастин подползает ближе, кладёт руку на чуть впалый живот – Брайан очень худой – и утыкается носом в ключицу, шепча: «Я уже предпринял кое-какие шаги и сплю с боссом». Брайан позволяет дотрагиваться до себя, пока курит. Цыкает зубом: «Не очень это хорошая идея спать с боссом, Тейлор. Я бы так никогда не сделал». Время тянется как ириска. «Это потому, Брайан, что твой босс толстый и лысый урод, а мой – самый красивый мужчина на свете». «Ммм», - Брайан удовлетворённо мурлычет. Его так легко уважить комплиментами, хотя Джастин подозревает, что, несмотря на всё это внешнее самодовольство, он и не подозревает, насколько красив. «Обычно это плохо заканчивается». Это произносится шутливым тоном, Брайан говорит как бы не всерьёз, но то, как жадно и быстро он затягивается, подсказывает Джастину, что это вовсе не шутка, и Брайан действительно считает, что ничего у них не выйдет. Сразу становится неуютно и кажется, что воздух в спальне разряжается. «Думаешь, мой босс бросит меня ради кого-нибудь помоложе?». «Нет», - изо рта вылетает облачко дыма, и Джастин украдкой переводит дух. Сложно найти кого-то помоложе, чтобы это уже не выглядело как педофилия». Брайан затягивается так, что сигарета выгорает практически до фильтра. «Но ведь может так случиться, что ты устанешь первым». Это нелепо. Это абсурдно. Это невозможно. Брайан что, действительно боится такого развития событий? Это так глупо, что… «Ведь такое уже случалось. Верно?». Джастин не знает что ответить. Он не понимает, просит ли Брайан у него объяснения произошедшему и «Я думал, что ты меня не любишь/ Я думал, что любовь – это совсем другое/ Я думал, мне нужно что-то другое/ Я вообще тогда не думал!» застревают в горле. Причин много, но ни одна из них не кажется достаточно убедительной. «Я бы никогда тебя не оставил, если бы ты только попросил», - вот что он мог бы сказать. «Как бы я хотел, чтобы это никогда не случалось, и я бы не бросил тебя лишь для того, чтобы понять, что оставлять тебя я не хочу». Но он ничего такого не говорит, потому что Брайан никогда не думает о будущем, а прошлое для него мертво. Он мог бы засыпать его обещаниями, но Брайан не верит в слова, и Джастин решает, что докажет всё это, оставшись рядом с ним навсегда, пока они оба не превратятся в дряхлых беззубых стариков. Да, так он и сделает. Он будет его любить, пока Брайан не поймёт, что бояться нечего. А ещё Джастин знает, что Брайан отлично умеет слушать и слышать, даже когда он говорит без слов. А если бы и не знал, то получил бы отличное тому доказательство две недели спустя, когда Брайан Кинни собственной персоной, Брайан Кинни провозглашающий своим жизненным кредо «Деньги-Удача-Член» помогает ему расклеивать по всему городу листовки против Стоквелла. «Это всё бесполезно», - говорит Брайан в три часа ночи посреди заледеневшего Питтсбурга. Джастин целует его в попытке убедить, и они продолжают расклеивать плакаты на безлюдных улицах, которые через несколько часов заполнят толпы народа. Когда Брайан нагибается за следующей листовкой, Джастин вдруг решается, потому что ему вдруг приходит в голову, что это подходящий момент. «Брайан». «Что?». «Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?». Брайан смотрит не него как на умственно отсталого. Продолжает клеить листовки. Ведь когда он сможет изменить этот мир, то мир этого не забудет и обессмертит. И он будет вечно молодым и красивым.

ГЛАВА 6 ШЕСТЬ

[То, как уложены яблоки]

"Я думал, ты собирался стать следующим Энди Уорхолом". (Brian, 1x18)

Линдси

Когда Линдси была на шестом месяце беременности, то думала, что всё не так уж плохо. На седьмом – «я это выдержу». Сейчас её срок - восемь месяцев и две недели, а единственная мысль - «вытащите это из меня». Она пристраивает ноги повыше, чтобы не умереть тут же на месте. Вот уже несколько месяцев она не видит своих ног. «Как может так опухать и болеть что-то, чего я даже не вижу? Это всё ты виноват». Стоит невыносимая жара, а Брайан даже не вспотел. «Я только в баночку надрочил. А вот о том, чтобы запихать в себя мою сперму ты договаривалась с врачами самостоятельно. А ты что думала? Что он не будет расти?». Она огрызается, но как-то беззлобно: «Брайан!», а в душе радуется, что Мелани ушла за покупками, потому что разгулявшиеся гормоны вызывают у неё  внезапные перепады настроения, которые отнюдь не кажутся Мел такими уж забавными. Посмотрела бы на неё Линдси, окажись Мел в подобной ситуации. Выказывать недовольство гораздо легче, чем таскать на себе одиннадцать лишних килограммов и ребёнка, который только и делает, что растёт и пинается. Разумеется, за исключением тех случаев, когда от него ждут, что он будет толкаться. Тогда малыш затаивается, выжидает. «Что за ерунда, - фыркает Брайан. Он не шевелится». Он собирается убрать руку, но Линдси накрывает её своей. Теперь их ладони лежат на её животе. «Имей терпение. Ребёнок всегда затихает, когда происходит что-то непривычное». Рука на животе, не принадлежащая ни Линдси, ни Мелани, к которым он уже привык, как раз подпадает под эту категорию. Но он начнёт шевелиться. Линдси знает это. Брайан глазеет по сторонам. Его сын по-прежнему не подаёт признаков жизни, и он начинает терять терпение. «По любому чушь всё это, - говорит Брайан. Он даже не понимает, что происходит, у него мозгов сейчас не больше, чем у телепузика». В гостиную заглядывает солнечный луч. Линдси лежит на диване, ноги выше головы. Она вздыхает, и рука Брайана, прижатая её ладонью, поднимается и вновь опускается. «Каким, ты думаешь, будет ребёнок?». «Чёрным». «Я серьёзно, Брайан». «Да откуда мне знать?». «Ну, а каким ты его себе представляешь? Когда он родится?». «Лысым и мелким. Как член карлика». Если бы тут была Мелани, она бы процедила сквозь зубы: «Ну и папаша». Но Мелани тут нет, и через какое-то время Брайан начинает привыкать к большому животу под своей ладонью. Ещё через пару минут он уже с комфортом лежит рядом с Линдси, разглядывает потолок и ничего не делает. Десять минут спустя его бдительность ослабевает. «Может, он будет светленьким?». «Думаешь?». «Ну, ты ведь блондинка. А я, когда родился, был светло-русым». Линдси этого не знала. Она никогда не видела детских фотографий Брайана. Даже сложно себе представить, каким он был. Было бы неплохо заполучить один такой снимок. Один ребёнка, один Брайана и один Мелани. Можно было бы поставить их рядышком. У Мелани не так много детских фотографий, но что-то должно быть. «Уверена, он будет похож на тебя». Она не говорит этого вслух, но ей хотелось бы, чтобы ребёнок был похож на него. Брайан выглядит удивлённым. «Не думаю», - говорит он. А потом, кажется, даже заинтересованно: «Ты думаешь?». А, возможно, это и не интерес вовсе, а так, любопытство. «А может быть и нет. Мелани хочет назвать его Авраамом». «Можешь считать меня нацистом, но я никогда не смирюсь с тем, что кто-то, в чьих жилах течёт хоть капля крови Кинни, станет носить имя, которое было бы таким…». «Еврейским?». «Уродливым». Ещё пару минут Брайан и Линдси просто лежат на диване, но потом мысль о том, что они одни и лежат совсем близко, заставляет вспомнить то, что когда-то произошло. Иногда Линдси размышляет, а что же это всё-таки было, но не очень часто, потому что и так знает ответ. Это был один из тех абсурдных экспериментов, которые обычно ставят над собой в колледже, когда ты «застреваешь» между тем, что ты есть, и тем, что ты ни хрена не понимаешь кто ты такой. Опьянённые избытком энергии, парализованные от страха перед будущим. Начали они с дружеских поцелуев, продолжили небольшим стриптизом, а закончилось всё приступом хохота, когда, после того как они переспали, Брайан признался, что он гей. Они трахнулись как бы промежду прочим. Это не было плохо, это не было ужасно, это не изменило их жизни, став откровением, навсегда определившим их сексуальные предпочтения, а просто наметило узенькую тропинку разнополого секса. Это был секс из серии «посмотрим, что получится», и они почти не говорят об этом. Однажды, только однажды Линдси спросила Брайана, думал ли он о каком-нибудь парне, когда был с ней. Сначала Брайан ответил, что нет, и Линдси почувствовала облегчение… нет… радость, хотя, нет, погодите – любовь! И всё же нет, всего лишь облегчение. А потом Брайан добавил: «Когда я трахаюсь, то вообще ни о чём не думаю. Поэтому мне так это и нравится». А Линдси подумала, что больше это не повторится, потому что они навсегда останутся переменными разных уравнений. «Эй, он пошевелился». Явственный толчок. Брайан повторяет: «Он пошевелился» и замирает в ожидании, пока ребёнок пихается снова и снова. Брайан, кажется, даже улыбается. На его лице проносится череда эмоций. Радость, смешанная с паникой. А потом он становится серьёзным, предельно серьёзным и говорит: «Если тебе нужны деньги…» - в последние месяцы он регулярно возвращается к этому разговору. Линдси повторяет своё извечное «У нас всё есть, Брайан» и признаётся, что иногда она испытывает приступы страха. Ей снится, что ребёнок из стекла, а она роняет его с лестницы. Она рассказывает ему всё, чем не может поделиться с Мелани, потому что не хочет её пугать. «Можешь рассказывать мне, - беззаботно заявляет Брайан. Я-то уж точно не испугаюсь. Ты же знаешь». Тут он слегка понижает голос: «чужие переживания меня мало волнуют». Ребёнок уже перестал пинаться, но Брайан руки не убирает. Голос Линдси слегка надломлен, когда она признаётся, что действительно ужасно напугана. Брайан садится и успокаивает её на свой прямолинейный и не слишком сентиментальный лад. «Послушай, в любом случае ты не сможешь напортачить больше чем мои родители. Даже Мелани не сможет напортачить больше. А посмотри, каким неотразимым я вырос!». Брайан задерживается ещё минут на пять, отклоняет предложение остаться поужинать, заявив, что в сауне «новое поступление», а он «ещё никого там не попробовал». Он помогает Линдси встать с дивана – «ты неподъёмная, словно труп» -  и перед уходом заставляет её пообещать, что она позвонит ему, когда начнутся эти ужасные боли, «от которых ты будешь стонать, как от секса с отбойным молотком». «А если сама не сможешь позвонить, пусть это сделает твоя подружка. И смотри, чтобы она «случайно» об этом не забыла». Линдси провожает его до дверей, и они целуются на пороге прежде чем Брайан исчезнет и солнце зайдёт. «Мелани говорит, что беременность делает меня очень сексуальной». Брайан надевает очки. «Дорогая, ты стала толстой коровой». Всегда можно рассчитывать на Брайана Кинни, если хочешь получить честный ответ. «Спасибо». «Не за что». Они ещё раз целуются на прощание, и он уходит, готовый покорить весь мир. А если не мир, то, как минимум, всех мужчин, которых повстречает на своём пути. Вечно молодой и прекрасный. Если бы она решила его нарисовать, то сделала бы это в духе импрессионизма, энергичном и полном противоречий. Но Линдси уже давно не брала в руки краски и кисть, и нет ничего, что помогло бы ей обрести вдохновение.

Джастин.

Сколько он себя помнит - Джастин всегда рисовал. Мелки, акварельные краски, цветные карандаши. Идеи, мысли, фантазии, его жизнь в масле. Дженнифер водила его по музеям и художественным галереям, где можно встать перед картиной и замереть, созерцая; старалась разглядеть в его набросках руку художника. Он рисует, не переставая, даже когда руку сводит судорога. В одуряющей тишине скучного урока он рисует картину. Невиданные, ни на что не похожие континенты. В своем воображении. А когда под рукой будут кисти, ему всего лишь придётся воспроизвести уже увиденное. Он рисует, когда рассержен, чтобы сбросить напряжение. Рисует, когда счастлив, потому что это выходит само собой, и он чувствует себя непобедимым. Рисует, потому что не знает, что бы он делал, если бы не открыл в своё время тайну цвета и формы. Время от времени кто-нибудь спрашивает, а зачем он рисует. Профессора, друзья. Джастин не знает ответа. Ведь рисование – это не осознанный выбор, а жизненная необходимость. Рисование - это не то, что он делает, это то, что он есть. Он рисует всё что угодно, всё равно что. И ему понадобились годы, чтобы понять: что бы он ни пытался нарисовать - в голове сидит один и тот же образ. Окончательно он осознал это на одном из занятий, когда его к этому подтолкнул один из наименее раздражающих профессоров. (Джастин не испытывает особой симпатии ни к одному из преподавателей и всех их делит на раздражающих и не слишком раздражающих). Тот объяснил, что когда он просит их рисовать с натуры, то не хочет увидеть изображаемый объект. Для этого существует фотография. «Когда вы рисуете модель, господа, то человек, который смотрит на вашу картину, не хочет видеть модель». Джастин мгновенно понимает, что пытается донести до них преподаватель. «Люди хотят увидеть художника. Именно это я хочу увидеть в ваших работах. И не обманывайтесь, - продолжает профессор, – что бы вы ни рисовали, вы всегда рисуете одно и то же. И будет большой удачей, если вы сами осознаете, что же это такое». Этим утром Джастину нужно нарисовать яблоки. Блюдо, залитое солнечными лучами, не представляло бы особого интереса, если бы не кричаще-зелёные яблоки, сложенные аккуратной пирамидкой. Рисовать легко, Джастин ищет самую суть композиции, которая удерживает яблоки именно так, а не иначе. Рисует силу тяготения, которая удерживает их на блюде. Рисует интенсивную зелень, которая заставляет померкнуть все прочие оттенки зелёного. И хотя в его картине не так много света, а на рабочем столе нет больше ничего кроме яблок, всё равно появляется ощущение, что всё пространство на столе находится в полной власти некой невидимой силы. Как будто там есть кто-то, кто разглядывает эти яблоки, изучает, оценивает, как они лежат. Проходя мимо его компьютера, умеренно раздражающий профессор хвалит Джастина. «Хорошая работа, Тэйлор». Внимательно всматривается в нарочитую симметрию, которую Джастин отобразил в своём наброске, навязчивый порядок в том, как разложены яблоки, безжалостный контраст между зеленью плодов и фоном. Джастин изобразил чётко выраженные тени, которые отбрасывают силы, управляющие мирозданием. Тяготение, баланс, страсть, одержимость. Жестокость и красота. «Ну хоть кто-то в классе имеет понятие о том, что рисует». Есть люди, которые видят просто фруктовницу с зелёными яблоками, а кто-то смотрит вглубь, подходит, чтобы потрогать, переложить их так, чтобы найти некий баланс, равновесие, незаметные для остальных. Даже когда он не рисует Брайана, он рисует только его.

 ГЛАВА 7 СЕМЬ [OMGYAY]

"Потому что теперь я понимаю, чего ты хочешь от меня. И знаю, чего мне ждать от тебя". (Джастин, 3x08)

Дафни

Дафни всегда казалось, что на Либерти Авеню больше народа, чем на прочих улицах Питтсбурга, что забавно само по себе, ведь людей там живёт ровно столько же, сколько и в любом другом квартале. Должно быть, причина таится в обитателях Улицы Свободы, которые и создают ощущение непроходящего праздника. В кафетерии всегда царит небольшой хаос, Дафни считает, что в первую очередь это связано с личностью самой Дэбби, и уже только потом со всем прочим. Она умудряется поболтать с каждым из своих клиентов, интересуется их жизнью и именами, так что, если в один прекрасный день питтсбургский муниципалитет сгорит дотла вместе со всеми статистическими данными о населении, то, по крайней мере, информация о геях и лесбиянках Питтсбурга останется в целости и сохранности в выдающейся меднокудрой голове. В общей сложности они разговаривали не более полдюжины раз, но стоит Дафни пересечь порог, как Дэбби приветствует её с зашкаливающей сердечностью и тут же пытается накормить всем, что только есть в меню. Она обращается с ней, как с членом семьи, потому что друзья Джастина входят в семью по умолчанию. Это кажется ужасно трогательным. «Лапочка, будущему врачу необходимо как следует питаться». Чтобы как-то отбиться, Дафни соглашается на специальный домашний завтрак и остаётся ждать Джастина, коротая время за разглядыванием посетителей. Раздумывая, почему Бог настолько несправедлив и сделал так, что здешние геи намного красивее любого натурала с её факультета. Единственное напрашивающееся объяснение заключается в том, что Бог и сам гей, и Дафни тихонько смеётся, когда Джастин переступает порог забегаловки, ищет глазами её столик и плюхается напротив, озаряя всё вокруг этой своей ослепительной улыбкой, которой бы хватило, чтобы осветить Либерти Авеню во время Великого Отключения*. «Прости, мне так жаль, что я опоздал». Вра-ньё! Он не выглядит раскаявшимся ни на йоту. После целого месяца «О, Как Я Несчастен» и последовавших за ним нескольких недель «Я Правда Очень Счастлив, Дафни, Хотя И Хожу Целыми Днями с Несчастным Видом» Джастин Тейлор наконец-то выглядит довольным. Это та разновидность безудержной и заразительной радости, за которую он и получает разные трогательные прозвища, а Дафни самоотверженно любит его. У этой радости есть имя – Брайан, и фамилия – Кинни. «И вовсе тебе не жаль, идиот непунктуальный». Он отправил ей сообщение на голосовую почту. И ночевать не пришёл. Сообщение было надиктовано тем счастливым посторгазмическим тоном, который нельзя ни с чем спутать, и гласило: «Кафе, в девять. Позавтракаем? Я всё расскажу». Дафни ловит себя на том, что улыбается как идиотка, но не улыбаться совершенно невозможно, потому что Джастин тоже улыбается и выглядит таким воодушевлённым. «Ну да, ты права. Мне не так уж и жаль». Это настолько очевидно, что ночь он провёл в доме Брайана. Настолько... «Ты собираешься рассказывать или как? Что произошло-то?!». Последнее, о чем ей было известно, что Брайан вышвырнул его с работы, Джастин отправился к нему домой, где с ним и случился приступ Шекспировских Страстей. Последнее, что она узнала, были слова: «Всё кончено, Дафни», а потом они разговаривали, ели мороженое, много курили и пришли к выводу: надо что-то делать и использовать последний шанс. Ну ладно, это Дафни решила, что нужно использовать последний шанс и Джастину следует ещё раз попробовать поговорить с Брайаном. «Он тебя выгнал, потому что мой план сработал! Он так тебя любит, что ему просто невыносимо видеть тебя целыми днями и не иметь возможности поцеловать! Поэтому ты должен поцеловать его первым!». Как же ей нравится, когда задуманное проходит как по маслу! «Подробности, Джастин. Подробности!! Я первокурсница медицинского колледжа накануне сессии  и единственная возможная для меня форма личной жизни – это пережить и прочувствовать романтическую историю своего друга-гея». «Вот больная!». Дафни бросает в него салфетку, Джастин хохочет, а потом враз становится серьёзным. Он притворяется взрослым, делает вид, что в их возрасте уже не пристало обсуждать подобные вещи. «Даф, то, что происходит между Брайаном и мной, это слишком личное, - произносит он, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться ей прямо в лицо. Даже не знаю, что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал…». «Вот скотина!». С блокнотом в руке к ним спешит Дэбби, чтобы принять заказ и разузнать, чего нового произошло в Гей-полисе. Она окидывает их недоверчивым взглядом и по памяти перечисляет блюда, энергично пережёвывая жвачку, спрашивает, что у них нового и уходит, не слишком поверив джастинову «ничего особенного, просто встал сегодня в хорошем настроении». Дафни шепчет: «Уверена, что заснул ты в ещё лучшем расположении духа», когда Дэбби уже достаточно далеко, и Джастин наконец даёт волю сидящему внутри него подростку, который и носа высунуть не смел, пока он был с Итаном, и выкладывает Дафни причину своего довольного вида. В двух словах. Брайан Кинни. «Вы сделали это в офисе? В его офисе?». Он столько сегодня улыбается, что у него точно будут болеть щеки. Джастин говорит без умолку и парит. Парит в трёх футах над полом кафетерия. Посетители обращают на них внимание. Их привлекает смех и Джастин, чьи волосы светлы, как никогда. Он впервые за последние несколько месяцев так открыто радуется чему-то. «Ага, на офисном столе. На макете. Кстати, за те деньги, что за него отвалили, он мог бы быть и поудобнее». Ещё минут двадцать они без умолку болтают, позабыв про завтрак. Болтают о том, что сделал Джастин. «Я попросил Синтию, чтобы она поставила встречу на самое позднее время». О том, что Джастин сказал ему. «Я думал, он мне прямо в лицо рассмеётся, когда я попросил дать мне ещё один шанс». О том, что Джастин почувствовал в тот момент. «Я там сидел и думал, что сердце из груди выскочит». Обсуждают, какая Дафни умная, точнее Дафни говорит о том, какая она умная. «Я же говорила тебе, что сработает! Такое соблазнение всегда действует безотказно, я плохого не посоветую». Разговаривают о сексе в офисе – два раза – и последующем сексе в лофте – ещё дважды. Они не говорят о Паганини, скрипаче, который упал с крыши, не затрагивают ни одной из тех ужасных тем, которые Джастин в последнее время не уставал поднимать. Тем из серии: «Я такой плохой» или «Я так несчастен» или «Жизнь – дерьмо», а ещё «Ненавижу этот мир». Об этом они не говорят ни слова. Брайан вернул к жизни прежнего Джастина, и пока она смотрит, как тот поднимается, чтобы сходить в уборную, Дафни ловит себя на мысли, что очень скучала по своему лучшему другу. «Чего-нибудь ещё, милая?». Голос Дэбби прерывает её размышления. «Нет, спасибо. У нас есть всё, что нужно». Дэб бормочет: «Ну да, я уж вижу», и Дафни знает, что самое меньшее через сутки весть облетит весь Гей-полис, как пыльца, подхваченная ветром. Рэйдж и ДжейТи снова вместе, воспаряют в воздух, трахаются в ночном небе, ну, или что-то в этом духе. Она пытается представить, как воспримут эту новость, и всё ещё улыбается, когда подходит к кассе, чтобы расплатиться. В облаках, в которых она витает, дверной колокольчик не слышен. «Дафни, дорогая, единственное, что может заставить женщину так улыбаться на Либерти Авеню, это китайские шарики». Безукоризненно одетый. Сшитый на заказ итальянский костюм, шёлковый галстук, кожаный портфель, очки от Valentino, пальто, о которое так и хочется потереться щекой. Заказывает кофе, чтобы выпить тут же за стойкой. Весело смотрит на Дафни. Брайан Кинни, которого она навсегда, навсегда запомнит таким, каким он был на их выпускном. Как он приглашает Джастина на танец - и они танцуют перед всей параллелью. Как скользит по паркету, в смокинге, с белым кашне. Фантазия, сплетённая из образов Джейн Келли и Грязных Танцев. Тогда все девчонки из класса сказали: «Боже, он такой красивый!», на что Дафни смогла лишь ответить: «Я знаю». А потом всё превратилось в ад, но тот момент, которого Джастину никогда не вспомнить, Дафни будет хранить в памяти вечно. «Привет, Брайан». Она слишком много ему улыбается. Понимает, что её улыбка вопит: «О боже, как же я счастлива!». Но не улыбаться просто не может. Её голова полна написанных капслоком мыслей, и хочется кричать на всех углах: «Я знала, я знала, мой план сработал!», но Джастин её прибьёт, если Дафни поддастся этому безумному порыву, так что она старается вести себя адекватно и не ляпнуть ненароком чего-нибудь лишнего. Поэтому она говорит первое, что приходит на ум: «Красивый костюм». За «Спасибо» Брайана следует суровое «Твой кофе» Дэбби, которая сверлит его тяжёлым взглядом, и Дафни ясно видит в нём материнский инстинкт и заботу. Этот взгляд говорит: «Не сделай ему снова больно». И странно видеть, что Дэбби так взволнована воссоединением Брайана и Джастина, хотя на самом деле она очень переживала из-за их разрыва. «Не обожгись, - предупреждает Дэб. Он очень горячий. Как и все в этом квартале». Дафни хихикает. Когда Брайан оставляет несуразно большие для такого заказа чаевые и улыбается ей, Дафни хочется его обнять. Но она сдерживается ради Джастина, потому что понятия на имеет, как Брайан среагирует, если кто-то внезапно повиснет у него на шее, подпрыгивая на месте и повизгивая от восторга. Не исключено, что вызовет полицию. «Какими ветрами тебя занесло в это логово порока, милая Дафни?». «Я пришла позавтракать с Джастином». «Ах, Джастин, да, что-то знакомое. Кажется, он студент». Брайан смотрит по сторонам, но Джастина нигде нет. Тогда Брайан нагибается и заговорщически шепчет: «Ты его спрятала из соображений безопасности?». «Нет, - шепчет Дафни в ответ. Он в туалете». И не может удержаться: «Счастливый, - выпаливает она. То есть он счастлив и он в туалете. Но он счастлив не потому что в туалете. Хотя он сейчас там. В туалете, я имею в виду. Счастливый». Иногда с ней такое случается. Забалтывается. Джастин её убьёт. Джастин ведь сто раз ей говорил, что Брайан пошлёт его куда подальше, если он будет вести себя как глупый школьник. Но вот Брайан вовсе не кажется раздражённым. Отнюдь. Одно долгое мгновение он смотрит на неё своими безумно красивыми зелёными глазами, слегка наморщив лоб, будто пытается разгадать какую-то загадку. Потом сдаётся, фыркает и издает беззлобный смешок. Прежде чем Дафни успевает хоть как-то среагировать, дверь уборной распахивается, и вот уже Джастин стоит рядом. И в этот момент, от того как они смотрят друг на друга Дафни чувствует себя невидимкой. Этот взгляд не оставляет пространства ни для кого другого. Это как если бы…. Нет, конечно, это не как если бы в воздухе звучали скрипки, но это настолько реально и осязаемо. Настолько ощутимо, что по коже бегут мурашки. Джастин лишь выдыхает: «Брайан», а Брайан отвечает: «Это я», не сводя с него глаз, сглатывает, держа в руке чашку кофе. «Ты не опаздываешь?», - интересуется Джастин, но, кажется, что говорят они о чём-то другом. «Как раз, – уверяет его Брайан. Потом, я же босс, так что до моего появления ничего важного не случится». Похоже, он всё же собирается уходить, но тут Дафни делает шаг назад, потому что Брайан берётся за концы шарфа Джастина и дарит один из тех прощальных поцелуев, которые бы сделали честь любой журнальной обложке. Вот только музыки не хватает – всё что угодно, кроме Паганини – и финальных титров. Брайан отстраняется, не выпуская из рук шарфа. Он так напористо спрашивает «Я увижу тебя сегодня ночью?», что это звучит даже несколько агрессивно. Если бы Дафни какой-нибудь мужчина сказал таким тоном «Я увижу тебя сегодня ночью?», у неё бы задымились трусики. Джастин делает вид, что его сердце вовсе не пытается выскочить из груди, изрекает: «Посмотрим»  и, не смея вздохнуть, провожает Брайана глазами до самых дверей. Только когда Брайан садится в машину, он позволяет себе больше не сдерживать улыбки. Сияющей и безмерно счастливой. «Вот скажи мне, что сейчас тебе не хочется запрыгать на одной ножке от радости, и я перестану тебя уважать, Джастин Тейлор». Когда они выходят на улицу, он обнимает её. «Я мог бы запрыгать, - признаётся Джастин. Но только не перед Брайаном». Они идут вниз по улице и смеются. На углу Либерти Авеню и Реального Мира Джастин интересуется, о чём они разговаривали с Брайаном, пока его не было. «Ни о чём». И это правда, в том смысле, что ни о чём конкретно они не разговаривали. И это ложь, в том смысле, что не было необходимости обсуждать что-то конкретное, чтобы всё же поговорить о том, что сейчас занимает все мысли Брайана. «О том, о сём. О тебе». Как же странно, что в какой-то момент Джастин позволил скрипичной музыке увлечь себя. Дафни предпочитает другую песню. Это "Save the last dance for me". Она начинает звучать всякий раз, стоит ей увидеть их с Брайаном. Это та музыка, которая делает Джастина пьяным от счастья, заставляет его танцевать, купаясь в солнечных лучах.

Джастин

Джастин относился к тому типу любопытных детей, которые говорят: «Почему?», а потом: «Да, но почему?» и, наконец: «Ну почему-у-у, ма-а-ама-а-а?». Не теряющий присутствия духа, любопытный до одури, Джастин и сейчас остаётся жутким почемучкой. «С кем у тебя был лучший секс в жизни?». «Я попрошу Синтию, чтобы она не переключала на меня твои звонки». Эта идея приходит Джастину в голову, когда он сидит перед только что собранным в квартире Брайана компьютером и борется с разыгравшимся воображением, пытаясь нарисовать новый выпуск Рэйджа. Как и почему эта мысль проникла к нему в голову уже не понять, но раз уж она возникла, то другого выхода нет. Он должен узнать ответ. «Это что - новая разновидность сексуальных домогательств на рабочем месте?». «Это просто вопрос, Брайан». Брайан злится. Но Джастин открыл, что зачастую он вовсе не сердится, просто специально выбирает этот раздраженный тон, чтобы от него отвязались. Именно таким тоном он сейчас и говорит с ним по телефону из своего кабинета в Вангард. Джастин представляет себе, как Брайан сидит, откинувшись в кресле и поглаживая галстук. «Наверняка ты помнишь. Ну, давай же! Какой раз тебе сразу приходит в голову?». «Ты хоть представляешь, что значит помнить сколько раз и с кем я трахался? Я тебе не компьютер». Вра-ньё! У Брайана удивительная память, которой мало кто может похвастаться. Он помнит размеры, одеколон, который они использовали, стоили ли они чего-то или лучше сразу о них забыть, говорили ли они «одабожеякончаю» на протяжении получаса. Он помнит всё. Но не хочет ему говорить. «Брайан, хватит ломаться». «Джастин, я работаю». Вот теперь он делает вид, что страшно занят. «Если ты мне не скажешь, то я решу, что это было со мной и было так романтично, что тебе стыдно вспоминать. Ты же не хочешь этого?». На том конце провода воцаряется тишина. И Джастин вдруг думает: а что, если лучший раз действительно был с ним? Лучший секс Брайана. И, возможно, он сам позвонил потому, что хотел услышать что-то в этом духе, но вот теперь, когда догадка вот-вот подтвердится, он чувствует себя слегка подавленным. Ну, давай же, Брайан, скажи хоть что-то. «Следующий». «Чего?». «Я всегда думаю, что моим лучшим сексом будет следующий, Джастин. Это помогает поддерживать форму». И вешает трубку. «Ублюдок». Джастин не успевает нарисовать и половины облачка, как звонит телефон. Это может быть кто угодно, только не Брайан, но Брайану снова удаётся его удивить. «В шесть тридцать у меня совещание. Раздеваться можешь начинать в семь, потому что я буду в семь тридцать». Джастин накручивает телефонный шнур на палец. С трудом сдерживает улыбку. «А что же я буду делать голышом с семи до половины восьмого?». «Думать о том, что скоро ты займёшься лучшим в своей жизни сексом». И в этот раз, когда Брайан кладёт трубку, в комнате не повисает тишина, потому что сердце Джастина колотится с такой скоростью, что биение отдаётся в ушах, образует эхо, заполняет комнату пульсирующим отзвуком предвкушения. Брайан дал ему понять без слов: «я хочу, чтобы мой лучший раз был с тобой». На языке Брайана, который всегда избегает разговоров о будущем и посулов, это самое большее, что он когда-либо кому-либо обещал.

• "Great Blackout" - "Великое отключение". Крупномасштабная энергетическая авария в США.

ГЛАВА 8 ВОСЕМЬ [Постель Брайана Кинни]

 "Брайан никогда ни с кем не встречается" (Michael, 1x02)

Майки

Майкл размышляет о том, что если бы Супермен вступил в схватку с Бэтменом, то непременно задал бы тому трёпку, но Бэтмен всегда, всегда одет лучше. Тут на ум приходит Вэл Килмер. Мысли о Вэле заставляют задуматься о его губах, достаточно гейских, но всё же не настолько, как губы Джоржа Клуни, который пусть в целом меньше похож на гея, но намного красивее, хотя Бэтмена играет хуже. Определённо. И вот ведь чёрт, не будет больше такого же клёвого сериала о врачах как «Скорая помощь». И где-то в тот самый момент, когда он силится вспомнить, какой из эпизодов «Скорой помощи» отснял Тарантино и не убили ли там кого-нибудь выстрелом в лоб, он понимает, что – OOOPS- слишком много марихуаны. Окружающие предметы передвигаются слишком быстро, но в то же время всё движется ужасающе медленно. Временами Брайан кажется каким-то расплывчатым, но периодически взгляд фокусируется на нём, и тогда Брайан становится единственным, что Майкл видит отчётливо и ярко. Закашливается до слёз. Глаза щиплет, но в том-то и прелесть косячка, что ему плевать. В квартире Брайана пахнет марихуаной и самим Брайаном, который вытянулся на полу лофта во весь свой немаленький рост, положив голову на колени Майкла. «Это место просто нечто». Майкл говорил это уже тридцать триллионов раз. Но дело в том, что это место действительно, действительно, действительно просто нечто! Чем больше времени он проводит там, прислонившись к колонне, тем больше оно ему нравится. Эти огромные окна, высоченные потолки. Кухня. А кровать? Прямо посреди лофта, на возвышении. Господствующая высота, с которой удобно править миром. Это как если бы кто-то умудрился проникнуть в мозг Брайана и подсмотреть его мечты и фантазии, чтобы воплотить их в этой квартире, будто созданной специально для него. «Ты сможешь оплачивать аренду?». «Смогу, когда меня повысят». «Тебе светит повышение? А я не в курсе!». «Они тоже, но обязательно повысят». «Откуда такая уверенность?». Брайан сообщает, что они – его боссы, коллеги, учредители фирмы – придурки, которые ни черта не смыслят в рекламе. А вот он – и это даже не обсуждается – способен продать оптовую партию тампонов дышащим на ладан восьмидесятилетним пенсионеркам из Флориды. «А не лучше ли было сначала дождаться прибавки к жалованию, а потом снимать её?». Брайан приподнимает голову и внимательно смотрит на него. Он уже употребил по назначению шесть порций виски и эм… Майкл уже сбился со счёта, сколько сигарет с марихуаной. Выглядит он несколько не в себе. «Майки, не будь таким…». «Здравомыслящим?». «Занудой». Майкла уже давно не задевают брайановские поддёвки, и он продолжает втолковывать, что если Брайан не прекратит поступать, повинуясь сиюминутному импульсу, то закончит в долговой яме. Но Брайан живёт в мире, где благоразумие приравнено к трусости, и он продолжает развлекаться, подтрунивая над Майки. Делает последнюю затяжку, удерживает дым во рту, не вдыхая, приближает свои губы к губам Майкла и заставляет проглотить дым через поцелуй. Почти, только почти поцелуй, без языка. Лёгкое прикосновение, а потом только дым. Не более. Будто Майкл и так ещё не в доску…. Когда он выдыхает сладковатый дым, то мир вокруг начинает вращаться с удвоенной силой. Комната поворачивается вокруг оси мироздания и… ёёёёёёё…. а сигаретка-то действительно была крепкая. Сам не понимая, как это случилось, в следующий миг он обнаруживает, что лежит на полу, уставившись в проплывающий над головой потолок. Горло саднит, а рука вцепилась в горлышко бутылки. Ага, значит это виски обожгло горло. Его мутит, и он чувствует, что почти счастлив. «Это как Титаник». Брайан смеётся и спрашивает, что он там такое несёт. «Всё движется. Ты что не видишь? Как будто мы плывём на Титанике». Брайан снова смеётся, его тело вибрирует, а дыхание пахнет не виски, а чем-то другим. Это необычно. Брайан столько курит и пьёт - и между тем всегда пахнет своим таким особенным запахом. Какое-то время они болтают об актёрах и о новом фильме про Титаник с Леонардо ди Каприо. Брайан заявляет, что не трахнул бы его, даже если бы ему приплатили. «Нет? Почему?». «Да потому что он самая настоящая пидовка. А вот с тем, вторым, я бы не прочь». Из-за марихуаны Майклу понадобилось минут пять, чтобы врубиться о каком «втором» идёт речь. Кажется, какой-то английский актёр, оба не помнят его имени, но он точно трахнул Лео в фильме, который они смотрели по кабельному. Названия они, конечно, тоже не помнят. Вся ночь проходит под знаком неясности и размытости. Мир вращается как в центрифуге, то ускоряясь, то внезапно останавливаясь, чтобы затем выкинуть ещё какой-нибудь фокус. В конце концов они сходятся на мысли, что Ди Каприо - гей и спит с Тоби МакГуайером. «Мне нравится эта квартира». «Ты это уже говорил, Майкл». «Да?». «Ага». А-а-а! Есть что-то забавное в их диалоге. «Хочешь посмотреть душ?», – спрашивает Брайан. «Давай». По правде, он уже видел душ, видел его миллион раз, но почему бы нет? Тем более Брайан уже встаёт с пола, да и к тому же это ведь действительно замечательный душ. Едва ли не больше комнаты Майкла в доме Новотны. Он похож на телепортационную капсулу из СтарТрека. Майкл не замечает, что произносит это вслух, пока не ловит себя на том, что уже залез внутрь и проговаривает реплики Скотти из того эпизода, когда Спок был на грани смерти. Ему хочется верить, что Брайан случайно включает воду, но для этого он слишком хорошо его знает. Брайан намочил его специально. «Майки! У тебя брюки намокли. МУ-ДАК!». «Брайан, прекрати!». Но он уже знает, что Брайан не прекратит. Через пять минут они залили водой всё вокруг. Хорошо хоть вода тёплая. В итоге оба вымокли с головы до пят. Брайан отряхивается как пёс. Майкла он вытирает полотенцем, которое отрыл в не распакованных вещах. Накидывает полотенце на голову и трёт, пока Майкл не начинает задыхаться от щекотки. Этой ночью они болтают о пустяках, не делают ничего особенного, но Майкл переживает то самое чувство полной свободы и защищённости, которое он испытывает, находясь рядом с Брайаном. Иногда. Когда появляется ощущение, что они единственные выжившие на планете, которую захватили зомби. Наконец, они оказываются на исполинской кровати Брайана; на Майки полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, и больше ничего. Одежда сушится, обдуваемая лёгким ветерком кондиционера. В голове Майкла алкоголь плюсуется с дымом - и всё это складывается в длиннющие уравнения, которые вводят его в оцепенение, а потом наваливается тяжелым, давящим, но счастливым забытьем. Надо бы пойти домой, но нет сил подняться. «Я сейчас засну, Брайан». В ответ слышится «ммммммммм», а потом Брайан притягивает его к своему практически обнажённому телу, прогоняет прочь все страхи и обнимает покрепче, чтобы согреть. Он намного сильнее Супермена и красивее Бэтмена. Свою первую ночь в этой постели он проводит с ним, как тогда, когда им было пятнадцать и они устраивались поудобнее на продавленной кровати Майкла. Через эту постель пройдут многие. Вполне возможно, кто-то даже останется на ночь. Они получат от Брайана легендарный секс и мифические оргазмы, но то будут безымянные ночи без сна. Наутро прозвучит: «Пока, всего хорошего». Безымянные, утопшие в волнах секса. Брайан не будет обнимать их, оберегая сон. Он не будет мурлыкать для них саундтрек из Титаника, чтобы рассмешить. Они никогда не услышат «Люблю тебя, Майки», когда будут уже на грани забытья. Многие – мать, Эммет, Мелани, Тед – предупреждают его, предостерегают, настаивают и ругаются. «Брайан тебе ничего не даёт», - говорят они. Возможно, в чём-то они правы и, возможно, он жалок, но это «ничто» значит для него «почти всё». С Брайаном всегда нужно выбирать. Ты получаешь или секс или всё остальное. Майкл научился мириться с выбором, который сделала за них жизнь. И, говоря «жизнь», он имеет в виду «Брайан».

Джастин

Подсчёт голосов начинается в восемь, и, кажется, что стрелки на кухонных часах не двигаются. Вот всегда так! Если чего-то очень ждёшь, это всё никак не случается. Вода в чайнике не закипает, телефон не звонит, а время не идёт! Он сидит в полном одиночестве в лофте и ждёт, когда Брайан вернётся с голосования. Не знает, продолжать ли ему ждать или направиться прямиком в «У Вуди», чтобы убить время, пока по телевизору не начали объявлять предварительные результаты. Сейчас под рукой нет ни телевизора, ни музыкального центра, вообще ничего, квартира пуста, а минуты кажутся невыносимо долгими. Пока не появляется Брайан. «Миииилый, - Брайан распахивает дверь, напевая. Я доооома». Джастин решает, что

а) после голосования они с Майки выпили несколько больше, чем по паре пива

б) у Брайана Кинни посттравматический шок в виде приступа веселья.

Или так: посттравматический шок ещё не проявился. Что бы там ни было, Брайан, кажется, находится в лёгком шоке от перспективы того, что Стоквэл может победить, и в то же время выглядит счастливым из-за ситуации в целом. Джастин думает «лови момент» и устремляется к Брайану с поцелуем и словами: «Здравствуй, мой сладкий. Как прошёл день?». Брайан поддерживает игру: «Просто замечательно!» и бросает пиджак на пол, где раньше стоял диван за четыре тысячи долларов. «Ауууууу», – картинно заламывает руки – «Нет больше дивана!». Джастин решает, что рано или поздно Брайан начнёт сходить с ума взаправду. Рано или поздно он станет страдать от нехватки всех этих вещей, начнёт беситься и уж найдёт способ, чтобы обвинить его, Джастина, в потере работы, заработка и привычного образа жизни. Надо это обдумать…. Да, так оно всё и будет. Но сейчас всё в порядке. Сейчас Брайан нетвёрдой походкой направляется в кухню, чтобы найти, куда бросить ключи. «Таааак, я мог бы положить их на стол, но эй! У меня и стола уже нет! Знаешь, что мне больше всего нравится в нашем новом декоре, мой пирожок?». Он продолжает использовать ласковые прозвища и этот медово-приторный тон, и Джастин зажимает ладонью рот, чтобы не рассмеяться. Трезвый Брайан сардоничен, язвителен, насмешлив. Брайан подшофе и в хорошем расположении духа – зрелище довольно абсурдное. «Что?» «Размах. Всё это… пространство. Я мог бы наполнить его водой, и получился бы огромный бассейн. Что думаешь?». «Я люблю тебя, Брайан Кинни. Что это просто великолепная мысль. А какая экономия на одежде, ведь нам понадобятся только плавки. Правда, дверь мы больше открыть не сможем. А то вода вся вытечет». Брайан направляется к нему. Его движения неловкие – алкоголь – и в то же время грациозные – Брайан. Поцелуй приносит привкус лучшего виски, который можно достать за деньги. Язык точно знает, куда двинуться, чтобы вызвать дрожь во всём теле. «Какой ты умный, - бормочет ему в рот. Напомни-ка мне, что я не успел продать». «Кровать?». «Определённо ты весьма сообразителен. Дураки, кто называют тебя обыкновенным безмозглым блондинчиком с аппетитной задницей». Вылизывает ухо, шепчет «кровать». Это звучит как обещание, и они кружат в неком подобии танца по комнате, пока не добираются до постели. Раздеваются по дороге, срывают рубашки, не прекращая целоваться, потому что сейчас всё, что не является поцелуем, не имеет вообще никакого значения. Сейчас, когда Брайан пьян, его поцелуи жарче, глубже, очень влажные. Будто он плавится, сам превращается в жидкость. К тому моменту, когда они падают на матрас, оба уже возбуждены и трутся друг о друга, безуспешно пытаясь избавиться от брюк. Вернее, Джастин без проблем справляется со своими, а вот Брайан ниже пояса всё ещё одет, а его злорадный взгляд говорит: «Мне всё ещё хочется поиграть». Всякий раз, когда Джастин старается подобраться к молнии его джинсов, отталкивает руки, не позволяет поцеловать. Развалившись на кровати, этот ублюдок шлёпает его по рукам снова и снова, не позволяя раздеть себя. Джастин рычит от бессилия, кровь его сгущается, потому что он не знает, что за игру ведёт Брайан, но знает, что ещё ни одна из этих игр его не разочаровала. Никогда. А ещё он знает, что Брайан безбожно врёт, когда плаксиво сообщает: «Думаю, сейчас у меня ничего не получится». В это можно было бы поверить, если бы

а) его возбужденный член не тёрся о Джастина уже достаточно долго

б) это был не Брайан Кинни

«Я потерял работу, плазменный телевизор, кожаные кресла и стол Mies Van Der Rohe, - драматически вздыхает он. Не думаю, что у меня получится, пирожок». Он продолжает звать его пирожком, поддерживая эту игру в ласковые прозвища, которая так веселит Джастина. «Брайан Кинни, ты, наконец позволишь мне раздеть тебя, чтобы ты, чтоб ты, наконец, уже меня трахнул». Виски, пиво и потеря материальных благ подействовали на Брайана намного сильнее, чем он сам хочет в этом себе признаться, поэтому он смеётся. Его глаза зелены как никогда, он пьян и не в себе. Ликующий на краю пропасти. Смеётся, напевая «Неааааа, я не бууууудууу тебя трахать», и Джастин понимает, что тот готов сдаться в любой момент. Повинуясь его рукам. Может сделать нечто героическое – снова – или сорваться в ад – навсегда. Джастин старается разгадать все его секреты, понять, что тому нужно, чтобы дать это Брайану в двойном объёме. Но как же тяжело связно мыслить в его присутствии, лежать обнажённым рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки от заветной пуговицы на джинсах. «Брайан, ты пытаешься вывести меня из себя?». Ответ, скорее всего «да», потому что Брайан ухмыляется. Улыбка Макиавелли. Потягивается на кровати, как пантера, только что выпущенная из клетки. Голосом, которым можно было бы плавить карамель, спрашивает: «А почему я должен хотеть вывести тебя из себя?». «Может, потому что ты хочешь, чтобы тебя наказали?». Предпринимает последнюю попытку стянуть с него джинсы. «Ты этого хочешь, Брайан?». И Брайан вновь пытается остановить его. «Этого?». Вот только на этот раз Джастин готов и движется быстрее. Наваливается сверху, прижимая Брайана к матрасу. Заводит его скрещенные руки за голову, крепко удерживая за запястья, не позволяя двигаться. И хотя Брайан сильнее и мог бы вывернуться, если бы захотел, но когда он пытается высвободиться, то делает это вполсилы. Пока игра ему нравится «Замечаешь, что так я могу сделать с тобой всё, что захочу?». Если секундой раньше Брайан просто глубоко дышал, то сейчас его грудь вздымается чаще. «Ты?, – Брайан тяжело дышит, как зверь, готовый броситься на свою добычу и растерзать. Что ты можешь мне сделать?». Это вызов и этого не может быть, просто не может быть… ведь Брайан не может просить его о том, о чём, кажется, действительно просит. Джастин чувствует, что весь взмок от одной лишь мысли, что это именно то, о чём он думает, и Брайан хочет услышать то, что Джастин так хочет сказать. Я отымею тебя, Брайан Кинни, как никто никогда тебя не имел. «Я же уже сказал, - Джастин силится вернуться к чуть пренебрежительному тону. Я буду делать то, что захочу». Сейчас, когда Брайан начал терять контроль, возможно, ему действительно удастся задуманное. Брайан облизывает губы: «пожалуйста, пожалуйста». И выгибает бёдра навстречу ему. «Брайан, я хочу трахнуть тебя». Взгляд с поволокой. Вызывающий тон. Вызов. «Как страшно». И добавляет, будто оскорбляет: «Тейлор. Хочешь поиграть? Будет тебе игра». Пока Брайан не передумал, Джастин свободной рукой начинает приспускать брюки, помогает себе ногами, чтобы сдёрнуть с него проклятые джинсы. В голове роятся вязкие, как сироп, мысли. Он думает: «Хочу тебя всего. Живьём съем», когда штаны уже сняты, и он видит, что у Брайана стоит. Но времени нет. Презервативы лежат на столике, а Брайан может передумать в любой момент. Он уже проделывал с ним такое. Сколько раз? Три? Четыре? Но сейчас Джастин не позволит ему передумать и пойти на попятную. А ещё он не хочет, чтобы Брайан переворачивался на живот. Он хочет сделать это как есть, чтобы Брайан смотрел ему в лицо. Пробегает языком по щекам, губам, мгновенно отстраняясь, едва Брайан хочет засосать его. Вылизывает шею, за ушами, затем язык находит ключицы. Джастин не хочет потерять контакт даже в тот момент, когда открывает любрикант. Покусывает грудь, затем зализывает укусы, растягивает вход уже смазанными пальцами – один, два - и когда у Брайана вырывается протяжное шипение, Джастин боится, что кончит, даже ещё ничего не начав. Нужно собраться, но это так сложно, когда Брайан сжимает ягодицы, и Джастин мысленно предвкушает, что же он почувствует, когда место пальцев займёт кое-что посущественнее. Он двигается медленно и проникает глубоко, пока костяшки не упираются в ягодицы, и он знает, что Брайан врёт «скажи, когда приступишь, блондинчик, а то пока я ничего не почувствовал», потому что у того перехватывает дыхание. Брайан играет с ним, старается разозлить - и делает это весьма неплохо, потому что какая-то часть Джастина жаждет доказать, что вовсе он не обыкновенный блондинчик. «Ты меня почувствуешь, Кинни. А потом ещё неделю будешь чувствовать». «Ну-ну, посмотрим». Дерьмо, Брайан, как у тебя так получается? Он заставляет его потерять контроль, ему всегда это удаётся! А когда Джастин в таком состоянии, то совершенно невозможно обдумать, как лучше Брайана трахнуть, чтобы подарить лучший секс в его жизни. Когда тот приводит его в такое состояние, Джастин способен лишь следовать инстинкту, потому что все остальные чувства улетучиваются как дым. Он действует на автопилоте – надеть презерватив, раздвинуть ноги, отыскать простату – и слегка лихорадочно. Он ждёт, что Брайан признается, как он, Джастин, нужен ему, и понимает, что тот никогда этого не сделает, не признается. Но можно, можно догадаться об этом по тому, как его тело покрывается испариной и как он стискивает зубы во время первого толчка, по тому, как движутся его бёдра, он трахает даже тогда, когда трахают его. Проникновения так глубоки, что Джастин ощущает разливающиеся внутри волны жара. «Ты же тоже это чувствуешь?». Пружины жалобно скрипят, а когда Брайан стонет «Не знаю, о чём ты», Джастин начинает толкаться ещё сильнее, под другим углом, и Брайан вынужден на какой-то миг прикрыть глаза, чтобы окончательно не утратить контроль. Он просто не может позволить себе этого, по крайней мере, не утянув за собой Джастина. Поэтому Брайан царапает его спину, потом опускает руки ниже и чертит какие-то знаки на его заднице, проникает в него пальцами, подстраиваясь под движение бёдер. Старается сохранить хотя бы видимость контроля, но Джастина ему уже не обмануть, потому что рвущиеся из горла стоны уже не сдержать. Это я, Брайан, то, что тебе так нравится, это всё я. Это секс, полный всхлипов и касаний губ, которые так и не перерастают в полноценные поцелуи, потому что языки просто не способны прийти к согласию, сталкиваются, слепо тычась друг в друга, что только сильнее заводит обоих. Это борьба тел, когда они схлестываются всё сильнее, всё глубже, не оставляя места для жалости, а в конце, в самом конце Брайан терпит полное поражение: его оргазм невозможно скрыть, нет места для уловок, его сопровождает протяженное гортанное «Ааааах», сквозь стиснутые зубы «Джастин», а потом – троекратное триумфальное «Джастинджатинджастин». Тейлору до этого как-то удавалось оставаться на грани, но, когда он слышит это «Джастин», его как девятый вал накрывает оргазм, скручивает в бараний рог и уходит, оставляя на теле следы пота и семени. Они падают без сил и разглядывают потолок, пытаясь восстановить дыхание. «Теперь я уже не богат, - когда Брайан начинает говорить, он уже не кажется пьяным, может, совсем чуть-чуть. И тебе придётся содержать меня». Джастин едва сдерживается, чтобы не кинуться названивать в Таймс – сообщить, что только что ему удалось трахнуть Брайана-Я-Всегда-Только-Сверху-Кинни, но ему удаётся совладать с порывом и он ограничивается довольным смешком. «Да, я знаю. Мужская проституция и всё такое. Я уже обдумываю варианты». В потолке нет ничего примечательного, но Брайан рассматривает его с неугасающим интересом. Возможно, потому что это единственное, что ещё осталось от старой квартиры, не считая кровати, конечно. А может, потому что так легче избегать взгляда Джастина. «Тоже сойдёт, но - на худой конец - ты всегда можешь добиться успеха в мире искусства. Поразить мир своим непомерным талантом». «Ну, у меня, между прочим, велик не только талант». Брайан не смеётся шутке. Зато он поворачивается на бок и смотрит на него, щека лежит на ладони, а локоть опирается о скомканные шелковые простыни. «Тебе по силам стать новым Уорхолом, Джастин». Он говорит это с такой уверенностью, будто Джастин настолько талантлив, что стоит только захотеть - и весь мир будет ему рукоплескать, а работы включат в постоянную экспозицию MoMA*. «Ты должен вытащить меня из нищеты». Такая вера в его силы трогает Джастина, но не удивляет, ведь он точно так верит в силы Брайана. «Ты сколотишь состояние раньше меня. Деньги тянутся к тебе точно так же, как и люди». Нежный и долгий поцелуй. «Деньги тебя любят, Брайан. Я тебя люблю». Брайан говорит, как раньше никогда не говорил. Нежно и беззлобно. Смотрит на него, отводит взгляд, снова смотрит. Это момент странной робости, которая появляется, чтобы тут же исчезнуть. «А я люблю деньги». Джастин думает, действительно ли Брайан имеет в виду то, что ему кажется. И, наконец, осмеливается спросить, пусть и не напрямую, украдкой сглотнув. «Так, может, это взаимная любовь?». Брайан едва заметно кивает, и с Джастином приключается серия микроинфарктов, пока он слушает, как Брайан признаётся, что «да, должно быть, это любовь» – то, что происходит между ним и деньгами. Торопится поцеловать его, потому что боится ляпнуть что-нибудь не то, и нужно срочно чем-то занять рот. Пять минут спустя они уже прежние Брайан и Джастин, которые никогда не говорят о такой чепухе, как любовь. «Послушай, - пока Джастин принимает душ, Брайан отодвигает дверцу и просовывает голову внутрь. Он всё ещё пьян, а потому в приподнятом настроении. Вот теперь, когда я беден, ты не подумываешь о том, чтобы бросить меня и заняться сколачиванием собственного состояния?». Шагает внутрь, приближается к Джастину, обнимает сзади, прижимаясь всем телом. «Это было бы разумным решением, юноша». «Ага, и локти кусать, когда ты снова разбогатеешь? Ещё чего!». Расслабляется в этом объятии под горячими струями. Старается, чтобы голос звучал не слишком легкомысленно и не слишком серьёзно. «Ты моя инвестиция в будущее, Брайан Кинни». Брайан намыливает его живот. «Как долгосрочный банковский вклад?». «Пожизненный. Что-то типа того».  Этой ночью Стоквэл терпит поражение благодаря голосам гей-сообщества, и тогда Брайан вздыхает с облегчением и обнимает его посреди всеобщего ликования и эйфории. Джастин так сильно прижимается к нему, что на какое-то мгновение земля уходит из-под ног. Брайан помогает ему взлететь, совсем как в его снах. Толпа празднует всю ночь, и когда Майкл забирает машину, единственную оставшуюся у него материальную ценность, Брайану остаётся лишь вздохнуть. Ни тени злости или раздражения. «А вот теперь я точно лишился всего». Джастин сдерживает радость и ещё с десяток смутных чувств и ощущений, которые рвутся наружу. А потом они всё же прорываются, находя выход в улыбке, озаряющей весь Гейополис. Обнимает Брайана на самой верхней ступеньке «У Вуди». «Не всего».  Для кого-то, кто верит в нарочито романтические жесты, это могло бы стать достойным завершением их истории. Цветная точка их поцелуя, место, где Либерти Авеню становится центром вселенной. А для таких людей, как Брайан и Джастин, которые бегут от какой бы то ни было романтики, как от чумы, это всего лишь одна из ночей, когда они могут отпраздновать такую весомую, но такую эфемерную победу. Они будут заниматься любовью до зари в доме без мебели. В конечном счёте, потеряли они не так уж много, а взамен получили нечто, что нельзя приобрести за деньги. И нельзя продать. Это невозможно описать словами. Это довольно сложно объяснить и практически невозможно разрушить. В некотором смысле они добились всего. И пусть другим об этом не узнать, но вполне достаточно, что им самим известно: сегодня ночью они спасли мир.

* Музей современного искусства MoMA (Нью-Йорк)  

Мужские мысли

 

Все, как должно быть.

Как отрадно, когда лента твиттера пестрит Солнышкиными успехами!

И песни-то он поет, и в постановках играет, и в коне участие примет, и фильм старо-новый скоро у нас с вами будет и переговоры идут)))

И с Гейлом они н просто  вместе с6имались в красивом фильме. 

Все так, как должно быть.

А мы уже чуждые друг для друга

А мы уже совершенно чуждые друг для друга и никак не связаны. Ничем, даже самыми простыми обязательствами. Может быть, в этом счастье?
Мы еще не расстались. Но уже не вместе. Ты, правда, об этом еще не догадываешься, но скоро тебе будет ясно все... Потому что я не приеду. Осталось только написать тебе это письмо и оставить его на на твой ящик...
Равнодушный холодный взгляд...
А другого у меня не осталось. Все, что родилось-умерло.Его никогда уже больше не будет... Как бы ни было жаль...
Я тебя забываю... И не буду тебе звонить...
Или-уже забыл. Ты хороший, добрый... Ласковый... Но это
Все, что сложно найти...
Мы так долго шли друг у другу... И, наверное, не надо было ничего менять. Я не боюсь ничего... Мы слишком разные, чтобы быть вместе... Мы слишком одинаковы, чтобы быть рядом...
Так легко потерять...
Терять? А что я потерял... Если бы было что потерять, я бы немедленно... Но я так и не пустил тебя дальше сердца, не разрешил тебе пользоваться собственной душой...
Мы встретимся на вокзале судеб и поймем, что в поезде, где еду я, место в купе для тебя нет. И нам надо расстаться. Прощай, прости...

Стихи Паруйр Севака

ՊԱՏԱՀԱԲԱՐ ԵՆ ՊԱՏԱՀՈՒՄ ԿՅԱՆՔՈՒՄ

Մի՛շտ էլ սիրածին պատահաբար են պատահում կյանքում
Ու հրաժեշտ են տալիս սիրածին անհրաժեշտաբա՜ր...

Թե կուզես՝ լռի՛ր,
Թե կուզես՝ ոռնա՜,
Թե կուզես՝ ծամիր սեփական լեզուդ,
Թե կուզես՝ խցիր բերանըդ բարձով,
Թե կուզես՝ ոտքով հարվածիր բարձին.
Հավատացյալ ես՝ հայհոյիր աստծուն,
Հավատացյալ չես՝ աստծուն հավատա.
Թե կուզես՝ ուզիր է՛լ չուզել - իզո՜ւր,
Թե կուզես՝ ուզիր է՛լ չապրել - իզո՜ւր...
Ու եթե կուզես, ապրելն այս է հենց,
Եվ սերն իսկական հենց այս է որ կա.

- Պատահաբար ես պատահում կյանքում,
Անհրաժեշտաբար հրաժեշտ տալիս... 

В жизни встречаемся мы случайно,
А растаемся волей-неволей.

Хочешь - молчи,
Хочешь - кричи,
Если поможет крик.
Хочешь - рви зубами подушку,
Хочешь - уткнись в подушку
И прикуси язык.
Если ты верующий - кляни бога,
Если неверующий - поверь.

Хочешь не хочешь - одна дорога,
Жить, не жить - всё равно теперь!
Поздно что-нибудь изменить,
Дело это - пропащее.
Но, знаешь, это и есть - жить.
Это и есть любовь. Настоящая.

В жизни встречаемся мы случайно,
А растаемся волей-неволей.